Рождённая ветром

Этот вечер начинался обычно. Харука сидела в своей комнате, склонившись над учебниками. За окном медленно темнело, собирались тяжёлые, свинцовые тучи — синоптики с самого утра пугали грозой. Ветер уже начинал завывать, раскачивая старые ветви деревьев в саду, нагоняя тоску. Внизу, в просторной, ярко освещённой гостиной, Кэтрин играла с родителями, заливаясь звонким, беззаботным смехом. Оттуда доносились радостные возгласы, обрывки весёлых песенок — младшая дочь, как всегда, была в центре внимания, купалась в любви и обожании. Харука давно привыкла к этим чужим, далёким звукам. Они стали привычным, серым фоном, на котором разворачивалась её пустая, безрадостная жизнь. Всё изменилось в одно короткое, отчаянное мгновение. Дверь в комнату неожиданно распахнулась с грохотом, даже без стука. На пороге, запыхавшись, стояла Кэтрин — растрёпанная, с перекошенным от злобы и обиды лицом, в руках она яростно сжимала жалкие остатки того, что когда-то было её любимой дорогой куклой. Голова игрушки безжизненно болталась на одной тонкой ниточке, красивое платье было безжалостно разорвано, а длинные волосы местами выдраны с корнем. — Это ты сделала! — завопила девочка, тряся останками перед самым лицом сестры. — Ты сломала мою Мелиссу! Я знаю, это ты! — Я даже не выходила из комнаты, — устало, без всякого выражения ответила Харука, даже не поворачивая головы от тетради. — У меня уроки. Иди поиграй в другой комнате. — Врёшь! Ты всегда мне врёшь! Ты ненавидишь меня и поэтому всё время портишь мои вещи! — Кэтрин, отстань, пожалуйста, — голос Харуки был всё так же безжизнен. — Не отстану! Мама! Папа! — заорала девочка на весь огромный дом. — Идите сюда скорее! Харука опять мою любимую куклу сломала! Через минуту тяжёлые шаги простучали по лестнице, и в комнату ворвались разгневанные родители. Патриция подлетела к младшей дочери, обняла её за дрожащие плечи, принялась громко, успокаивающе утешать, осыпая поцелуями. Оуэн застыл над Харукой зловещей, чёрной тучей, сжимая кулаки. — Что ты опять натворила, паршивка? — рявкнул он, не скрывая ярости. — Ничего я не натворила. — Харука наконец медленно повернулась к ним лицом. В её глубоких серых глазах горел спокойный, холодный, не по годам взрослый огонь. — Я сидела здесь тихо весь вечер и делала уроки. Это она сама сломала свою куклу, а теперь пришла обвинять меня. — Как ты смеешь оговаривать маленького ребёнка! — взвизгнула Патриция, сверкая глазами. — Кэтрин никогда не врёт! Это ты, вечно только ты во всём виновата! — Да, конечно, я, — неожиданно громко, на всю комнату, с какой-то страшной, колючей усмешкой согласилась Харука. — Я во всём виновата. В сломанных игрушках, в разбитых вазах, в испорченных документах и в плохой погоде за окном. И в том, что у вас обоих жизнь не сложилась так, как вы хотели. Я. Только я. Всегда я одна. И она медленно, спокойно, с достоинством, которого никто раньше в ней не замечал, поднялась со стула. В этот самый момент что-то незримо переменилось в душной комнате. Воздух словно стал плотнее, тяжелее, заискрил невидимым электричеством. За окном ветер завыл громче, сильнее, яростнее, завыл так, что задребезжали тонкие стёкла от древнего гнета и злобы. — Ты… — начала было Патриция, но Харука резко перебила её. — Хватит. Это короткое, как удар хлыста, слово прозвучало, как раскат настоящего грома. Настоящего, потому что именно в это мгновение мрачное небо разорвала ослепительная, ветвистая молния, и тяжёлый грохот прокатился над самым особняком, больно сотрясая стены. Все замерли, окаменели на месте. Харука стояла посреди разгромленной комнаты, и сильный, порывистый ветер, внезапно ворвавшийся через распахнувшееся настежь окно, трепал её светлые волосы, яростно раздувал лёгкую одежду. В её серых глазах теперь бушевала та же неистовая, дикая буря, что и за стенами дома. — Я ухожу, — сказала она громко, отчётливо, веско, так, что каждое безжалостное слово врезалось в застывшее сознание. — Сегодня. Сейчас. Я больше не намерена здесь жить ни минуты. Не собираюсь терпеть ваши вечные крики, лживые обвинения, глухую ненависть. Вы мне даже не родители. Вы — чужие, равнодушные люди, которые случайно оказались со мной под одной крышей. — Как ты смеешь так с нами разговаривать… — Оуэн угрожающе шагнул к ней, занося тяжёлую руку для пощёчины. Удар пришёлся по щеке — сильный, звонкий, унизительный. Харука на секунду покачнулась, едва удержав равновесие, на губе выступила тонкая струйка крови. Но она даже не вздрогнула от боли, даже не отвела взгляда. — Бейте, — проговорила она ледяным, бесцветным голосом, глядя отцу прямо в ненавидящие глаза. — Бейте, сколько хотите и где хотите. Мне теперь всё равно. Вы бессильны против меня. Потому что я уже свободна. Ветер за окном взвыл с новой, невиданной силой. Все окна в комнате одновременно, со звоном распахнулись, от резкого порыва одно из стёкол не выдержало и со звоном разбилось, осыпав пол мелкими осколками. Тяжёлые шторы пугающе взметнулись к высокому потолку, бумаги с письменного стола разлетелись по углам, словно испуганные птицы. Патриция пронзительно вскрикнула и испуганно прижала к себе перепуганную, побледневшую Кэтрин. Оуэн, впервые в жизни, отшатнулся от дочери, глядя на неё с настоящим, животным страхом. А Харука спокойно, не торопясь, подошла к старому, поцарапанному шкафу, откуда уже несколько месяцев ждала своего часа собранная, тяжёлая сумка. Она точно знала, что этот день наступит. — Здесь мои вещи, — кивнула она на сумку. — Только самое необходимое. Всё остальное можете выбросить, продать или сжечь. Мне от вас ровно ничего не нужно. Она легко закинула неподъёмную сумку на плечо и уверенно направилась к выходу. — Ты не посмеешь уйти! — истерично крикнула Патриция, делая шаг вперёд. — Ты не имеешь права! Ты несовершеннолетняя, и ты никуда не уйдёшь! Мы сейчас же вызовем полицию! — Вызывайте. — Харука обернулась на пороге, усмехнувшись краем губ. На её щеке алел свежий, жгучий след от отцовской пощёчины. — Вызывайте, не стесняйтесь. И расскажете им, как вы меня все эти годы систематически избивали? Как позволяли своей драгоценной младшей дочери лживо обвинять меня во всех смертных грехах? Как вы уничтожили моё детство и едва не убили мою душу? Думаете, полиция и суд встанут на вашу сторону, когда они увидят мои синяки? Она усмехнулась снова — горько, холодно, безнадёжно. — Я еду к бабушке. Единственному родному человеку, который меня хоть немного искренне любил в этом мире. И если вы хотя бы попробуете вернуть меня силой, я расскажу журналистам всё. Всё, что вы со мной здесь творили. Не только про пощёчины и отцовский ремень. В её серых глазах в последний раз мелькнуло что-то такое, от чего побледневший Оуэн побледнел ещё сильнее и мелко сглотнул. Он прекрасно понял. Понял, что именно она имеет в виду. И что она не остановится ни перед чем. — Пусть идёт, — глухо, едва слышно прохрипел он жене. — Не нужно её останавливать. Патриция, ничего не понимая, с недоумением перевела взгляд на мужа, но спорить не осмелилась. Харука гордо вышла из комнаты. Она шла по длинному, полутемному коридору, мимо комнат, где прошло её несчастливое, изломанное детство. Мимо светлой детской Кэтрин, забитой дорогими игрушками. Мимо спальни родителей, где ей никогда не желали спокойной ночи и не целовали перед сном. Мимо большой, холодной гостиной, где её никогда по-настоящему не ждали и не любили. На лестнице ей встретилась испуганная прислуга — те испуганно шарахнулись в стороны, провожая её удивлёнными, непонимающими взглядами. Харука прошла мимо, не удостоив их даже мимолётным взглядом. У самого выхода она на мгновение остановилась. Достала из кармана телефон, дрожащими пальцами набрала номер такси. Ответ пришёл быстро: машина будет у ворот через пять минут. Она распахнула тяжёлую входную дверь и вышла на широкое, мокрое от дождя крыльцо. Гроза бушевала в полную, страшную силу. Дождь лил стеной, как из ведра, ослепительные молнии раз за разом полосовали чёрное, злое небо, гром гремел так оглушительно, что на несколько секунд закладывало уши. Но Харука не чувствовала холода. Ветер — её единственный, верный друг — нежно, заботливо обнимал её, укрывал от ледяного ливня, словно самым надёжным плащом. — Спасибо тебе, — одними губами прошептала девушка, и ветер ласково ответил ей тёплым, по-летнему добрым порывом. Чёрное такси подъехало ровно через пять минут. Харука тяжело опустилась на заднее сиденье и назвала водителю адрес бабушкиного дома — в другом городе, несколько часов быстрой езды по ночной трассе. Водитель, пожилой мужчина, удивлённо взглянул в зеркало заднего вида на неё — подросток с походной сумкой посреди ночи, разбушевавшаяся стихия, — но, ничего не спросив, молча нажал на газ. Машина бесшумно тронулась. Харука обернулась и в последний раз посмотрела на удаляющийся, теряющийся в дожде, чужой особняк. В её бывшей комнате на втором этаже всё ещё горел тусклый, жёлтый свет. Там, наверное, до сих пор бушует призванный ею ветер, разносит по углам разлетевшиеся бумаги, и хлопают открытые ставни. — Прощайте, — негромко, но с ледяной твёрдостью сказала она пустоте. — Навсегда. Она не знала, что ждёт её впереди, в этой новой, неизведанной жизни. Не знала, как сложатся её дни с любимой бабушкой, как воспримут её внезапный переезд в новой школе, что будет с ней дальше. Но впервые за долгие, мучительные годы она чувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от страха. От ненависти. От вечного чувства вины. Она глубоко, полной грудью вдохнула свежий, пахнущий озоном воздух. Впервые за много лет она могла дышать полной грудью. Ветер за прозрачным окном такси пел свою древнюю, вечную песню о свободе, и в этой прекрасной, торжественной песне отчётливо слышались новые, светлые ноты — надежда, долгожданная свобода и чистое, как первый снег, обещание новой, счастливой жизни. — Я уже еду к тебе, бабушка, — прошептала Харука, глядя в тёмное, бездонное небо. — Немножко потерпи. Я скоро буду. *** Такси остановилось у небольшого, но такого родного аккуратного домика на тихой окраине провинциального городка. Часы на приборной панели показывали начало четвёртого утра. Гроза давно стихла, уступив место прохладной, бархатистой, усыпанной редкими звёздами ночи, которая пахла мокрой землёй и успокоением. Харука вышла из машины, расплатилась с водителем (деньги, которые она годами, по копейкам, откладывала, прятала от чужих глаз, наконец пригодились) и на негнущихся, ватных ногах подошла к резной калитке. Сердце её бешено колотилось где-то в горле, мешая дышать. А вдруг бабушка не обрадуется нежданному ночному визиту? Вдруг прогонит её? Вдруг не захочет связываться с беглянкой, навлекая на себя гнев богатых родителей? Она подняла дрожащую руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь тихо, без скрипа распахнулась, и на пороге возникла знакомая, родная фигура. Хельга была в стареньком, выцветшем халате, накинутом поверх ночной рубашки, седые волосы растрёпаны и спутаны, лицо припухло от бессонницы… Но её глаза — выцветшие, но по-прежнему живые и мудрые — сияли таким чистым, безграничным счастьем, что у Харуки на мгновение перехватило дыхание и выступили слёзы. — Маленькая моя! — голос старушки дрогнул, и она, забыв о возрасте и больных ногах, почти бегом бросилась к внучке, широко раскинув руки для объятия. Они крепко сомкнулись в объятии. Так крепко, так отчаянно, что Харука всем телом чувствовала, как бабушкино сердце бьётся где-то рядом, в унисон с её собственным, измученным сердцем. По щекам девушки наконец потекли слёзы — впервые за долгие, бесконечно долгие годы это были настоящие слёзы долгожданного облегчения, а не жгучей боли и унижения. — Я знала, — шептала Хельга, гладя внучку по растрёпанной светлой голове дрожащей, морщинистой рукой. — Я каждую ночь сердцем чувствовала, что ты придёшь. Всю эту долгую ночь не спала, сидела у окна, ждала тебя, маленькая. И дождалась. — Бабушка, — всхлипывала Харука, уткнувшись носом в пахнущее ванилью и старыми книгами бабушкино плечо. — Бабушка, я больше так не могу. Я не вернусь туда, слышишь? Никогда. Ни за что! — И не надо, милая. — Хельга отстранилась, взяла побледневшее лицо внучки в свои тёплые ладони и заглянула ей прямо в заплаканные глаза. — Ты теперь здесь. Дома, где тебя искренне любят и всегда будут ждать. И здесь тебя больше никто и никогда не посмеет обидеть. Никто. Она без труда подхватила лёгкую, походную сумку Харуки. — «Ох, какая же она лёгкая, доченька, словно ты и не жила там всё это время…» Приобняв внучку за плечи, Хельга повела её в дом. Внутри было тепло, по-домашнему уютно и тихо, пахло мятой, сушёными травами и чем-то неуловимо родным, забытым. Маленькая старомодная гостиная с потрёпанным, продавленным диваном, старым, ещё чёрно-белым телевизором и множеством пожелтевших от времени фотографий на стенах, запечатлевших давно ушедшие лица. Уютная кухонька, где на плите тихонько побулькивал чайник, пахнущая свежей выпечкой — бабушка, видимо, волновалась и всю ночь пекла пироги, чтобы хоть как-то успокоить издерганные нервы. И крутая, скрипучая лестница, ведущая на второй этаж, куда Хельга и повела гостью ночи. — Это твоя комната, — с гордостью сказала она, широко распахивая дверь. Харука замерла на пороге, не в силах сделать ни шагу. Комната оказалась настоящей, светлой и… огромной. По крайней мере, по сравнению с той тесной, тёмной, с низким потолком и зарешеченным окном каморкой в родительском доме, куда её безжалостно переселили вскоре после рождения Кэтрин. Светлые, нежно-голубые обои с неброским, едва заметным узором. Широкая, удобная кровать с пушистым, невесомым одеялом и горой маленьких подушек. Добротный письменный стол, залитый лунным светом, у самого окна. И само окно — большое, почти во всю стену, от пола до самого потолка, выходящее в небольшой, но очень ухоженный сад. — Это всё… моё? — выдохнула Харука, боясь поверить в своё счастье. — Всё твоё, маленькая. — Хельга прослезилась, глядя на ошеломлённое лицо внучки. — Я тебя ждала. Каждый день готовила эту комнату. Знала, чувствовала — однажды, пусть не сразу, ты захочешь уйти оттуда. И уйдёшь. Я просто ждала. Харука, не выдержав, снова обняла бабушку, прижалась к ней, вдыхая родной запах, впитывая тепло, как иссохшая земля впитывает живительную влагу. — Спасибо, — шептала она без остановки. — Спасибо тебе за всё, бабушка. Ты даже не представляешь… — Иди умойся с дороги и переоденься во что-нибудь сухое, — ласково, но настойчиво сказала Хельга, отстраняясь и вытирая глаза кончиком передника. — А я пока чай горячий поставлю да пирог на стол нарежу. У нас с тобой будет ночь разговоров. Вся долгая ночь впереди. Харука благодарно кивнула и, когда бабушка тихо вышла, прикрыв за собой дверь, медленно, всё ещё не веря, подошла к широкому подоконнику. Распахнула окно, впуская в комнату прохладный, пахнущий ночным садом и свободой воздух. И её верный, единственный друг — вольный ветер — немедленно ворвался следом, заботливо обнял, приласкался, радостно закружил по комнате, словно приветствуя и поздравляя. — Мы, кажется, наконец-то дома, — прошептала Харука, положив горячий лоб на прохладное стекло. — Настоящий дом. Наконец-то… *** Они просидели на кухне за душистым чаем с бабушкиным яблочным пирогом до самого серого, молчаливого рассвета. И Харука потихоньку, почти шёпотом, рассказывала. Всё. С самого начала. Без утайки, без попытки приукрасить или пожалеть себя. Про жестокие побои и унижения. Про то, как Кэтрин изощрённо настраивала против неё весь школьный коллектив. Про безразличного отца, про холодную мать. Про то глухое, вязкое отчаяние, что годами копилось в её маленьком сердце, не находя выхода. Хельга терпеливо слушала молча, не перебивая и не задавая лишних вопросов. Только иногда тяжело вздыхала, грустно качала седой головой, а под конец тихонько, незаметно вытирала непрошеные слёзы. Но не произнесла ни слова осуждения в адрес своих же детей. Просто терпеливо сидела рядом, держа внучку за холодную руку, и слушала эту страшную исповедь. Когда Харука устало замолчала, за окном уже начинало светать. Старушка мягко, но крепко сжала её пальцы и с каким-то неземным спокойствием в голосе сказала: — Ты сильная, маленькая. Сильнее всех их, вместе взятых. Они изо всех сил пытались тебя сломать — словом, делом, равнодушием, — но не смогли. И никогда не смогут. Запомни это. — Бабушка. — Харука замялась, не зная, как начать. — Мне нужно рассказать тебе ещё кое-что. Важное. Что-то, что давно не даёт мне покоя. — Я слушаю тебя, милая. — Мне снятся очень странные сны. Уже давно. Не каждую ночь, но часто. И они… они такие реальные. Словно это не сны вовсе. И она дрожащим, взволнованным шёпотом рассказала всё. Про высокую, прекрасную, неземную Девушку в длинном тёмно-синем платье. Про её лицо, которое до сих пор не может толком разглядеть, но от которого веет таким знакомым, родным теплом. Про её таинственных, ярких спутниц в странной, непривычной одежде. Прот незнакомое, но с каждым разом всё более родное имя — Дорана. Про голос — властный, пронизывающий, который велит ей, маленькой, никому не нужной Харуке Тено, защищать какую-то таинственную Принцессу. — Бабушка… — Харука посмотрела на Хельгу почти с отчаянием. — Я ничего не понимаю. Что это? Почему они снятся именно мне? Я схожу с ума? Хельга долго молчала, прикрыв глаза. В комнате было слышно только тиканье старого, настенного часов и утреннее щебетанье проснувшихся птиц за окном. — Помнишь, я когда-то сказала тебе, что ты — необычная, особенная девочка? — наконец тихо заговорила она. — Да, помню. — И я говорила, что однажды ты всё сама поймёшь? — Да. — Кажется, это время уже наступает, маленькая. Хельга медленно поднялась из-за стола, подошла к окну и долго смотрела на разгорающуюся, золотисто-розовую зарю. — Я не знаю точно, что значат твои сны, Харука. Я не владею тайными знаниями, я всего лишь старая, уставшая женщина. — Она обернулась, и в её глазах горел спокойный, уверенный свет. — Но я твёрдо знаю одно: эти твои сны — не просто беспорядочные видения. Это память. Память о чём-то очень важном, что случилось с твоей душой задолго до твоего рождения. И предвестие того, что тебя ждёт впереди. — Моя прошлая жизнь? — едва слышно переспросила ошеломлённая Харука. — И прошлое, и будущее — всё очень тесно переплетено, маленькая. Мы, простые смертные, обычно не помним свои прошлые воплощения. Но иногда, в исключительные моменты, эта глубинная, вековая память неожиданно прорывается в сознание. Особенно если человек, как ты, — необычный. Чей-то посланник. Я всегда знала это, с самого первого твоего вздоха. Чувствовала всем сердцем. Харука смотрела на бабушку, чувствуя, как внутри неё неведомая сила разрастается, наполняя теплом и необъяснимой уверенностью. Словно они говорили о чём-то давно известном, просто забытом. — И что же мне теперь делать, бабушка? — Слушай, — просто и мудро ответила Хельга. — Внимательно слушай свои сны. Не отмахивайся от них. Запоминай каждую деталь. Можешь завести блокнот, записывать, чтобы не забыть. А когда придёт твоё время, ты обязательно поймёшь, что значат эти видения. И встретишь тех, кто так же, как и ты, ищет ответы. — Тех девушек из снов? — прошептала Харука. — Принцессу, которую я должна защищать? — Может быть, — загадочно улыбнулась старушка, сверкнув глазами. — Всё может быть в этом сложном и удивительном мире. Они ещё долго сидели, молча и умиротворённо, глядя, как за окном медленно, величественно встаёт новое, чистое солнце, возвещая начало новой, долгожданной жизни. Харука чувствовала приятную, ноющую усталость во всём теле — сказывалась бессонная ночь, тяжёлый разговор, невероятное напряжение последних дней и часов. — Иди отдохни, маленькая, — мягко, но настойчиво сказала наконец Хельга. — Завтра — то есть уже сегодня — у нас будет очень долгий, хлопотный день. Нужно решить вопрос с твоим переводом в новую школу, познакомить тебя с городом, с соседями. Наберись сил. — А ты, бабушка? — А я ещё немного тут посижу, подумаю. — Хельга нежно, с любовью погладила внучку по светлой, льняной голове. — Я так счастлива, что ты добралась, девочка моя. Счастливее, чем ты можешь себе представить. Харука слабо улыбнулась, чмокнула бабушку в мягкую, морщинистую щёку и, еле передвигая ноги, побрела в свою новую, светлую, невероятную комнату. Она рухнула на пушистую, пахнущую лавандой постель, даже не раздеваясь, закрыла глаза и мгновенно провалилась в глубокий, спасительный сон без сновидений. *** Но ближе к полудню сон вернулся. Та же высокая девушка в струящемся, звёздном, тёмно-синем платье, с диадемой на роскошных, светлых волосах. Те же прекрасные, суровые спутницы рядом — с зелёными и тёмными волосами, с огромными, глубокими глазами цвета океана и вечности. А голос, прежний и незнакомый, но родной до боли, зазвучал на этот раз ясно, отчётливо, почти физически осязаемо: — Дорана. Время стремительно приближается. Ты скоро должна будешь вспомнить всё. И тогда начнётся твой долгожданный, истинный путь. — Кто же ты? — успела спросить Харука, плывя в уютной, прохладной темноте. — Твоя мать, — ответил ласковый, бесконечно любящий голос. — Когда-то, тысячи лет назад. Я — королева Сапфира. Я всегда была рядом с тобой, в каждом твоём дыхании. И всегда буду. *** Харука мягко, без страха, проснулась отдохнувшей, умиротворённой. Солнце уже вовсю светило в широкое окно, заливая комнату тёплым, золотистым, каким-то особенно радостным светом. За окном беззаботно и звонко заливались весёлые птицы, и ветерок тихонько шевелил тонкие, белые занавески. Она сладко, по-детски потянулась в мягкой постели и светло улыбнулась своим мыслям. — Скоро, — ободряюще прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Очень скоро я обязательно всё, всё вспомню… И лёгкий, ласковый ветер за распахнутым окном весело, согласно прошумел ей в ответ. Он тоже ждал этого дня. Продолжение следует…