Рождённая ветром

Год пролетел незаметно — как один долгий, целительный сон, в котором постепенно затягиваются самые глубокие раны. Харука просыпалась каждое утро в своей светлой, залитой солнцем комнате, смотрела в широкое окно на небольшой, но такой ухоженный сад, где бабушка с любовью выращивала цветы, и чувствовала, как боль, годами жившая в груди, потихоньку отступает. Не вся — некоторые раны, самые глубокие, наверное, останутся навсегда, въевшись в самую душу. Но жить становилось легче. Намного легче. Свободнее. Новая школа оказалась обычной, без элитных замашек, без золотых унитазов и богатеньких деток, которые с пелёнок мерились деньгами родителей. Здесь Харуку никто не знал, никто не травил, никто не показывал пальцем из-за спины. Она была просто новой ученицей — замкнутой, немного странноватой, не слишком общительной, но отнюдь не изгоем. Учителя хвалили за невероятные успехи в физкультуре, одноклассники сначала сторонились, но постепенно привыкли к её молчаливому присутствию и перестали обращать внимание. Спорт оставался её главной отдушиной, единственным островком в этом мире, где она чувствовала себя по-настоящему живой и сильной. Местный стадион стал вторым домом, а привычная беговая дорожка — местом силы, где можно было выплеснуть всё, что накопилось. Тренер, пожилой, мудрый мужчина с добрыми, всё понимающими глазами, быстро разглядел в девочке настоящий, редкий дар и взял её под своё надёжное крыло. — У тебя огромный талант, девочка, — часто повторял он, наблюдая, как она летит по дорожке быстрее ветра. — Настоящий, божий дар. Если продолжать тренировки в том же духе, можно до олимпийского резерва дорости. Серьёзно говорю. Харука лишь молча кивала в ответ и бежала дальше, растворяясь в движении. Ветер привычно свистел в чутких ушах, мышцы упруго работали, сердце билось ровно и спокойно — и на душе становилось легко, почти свободно. *** Но самое главное, самое удивительное происходило с ней по ночам. Сны не прекращались. Наоборот, они становились всё ярче, отчётливее, насыщеннее, словно кто-то невидимый медленно, но верно настраивал резкость в старом, запылённом проекторе, приближая долгожданную ясность. Таинственная девушка в струящемся тёмно-синем платье теперь появлялась почти каждую ночь. Она больше не стояла спиной — она медленно, грациозно поворачивалась, и Харука наконец начала различать черты её прекрасного, одухотворённого лица. Правильные, точеные черты. Бледная, светящаяся изнутри кожа. И огромные, глубокие серые глаза, которые смотрели на неё с такой щемящей нежностью, с такой древней, бесконечной любовью… Такие же глаза, как у неё самой, в отражении зеркала. — Дорана, — тихо, но властно звала девушка, протягивая к ней тонкую, бледную руку. — Вспоминай. Ты должна вспомнить. — Кто ты? — в сотый, наверное, раз спрашивала Харука, чувствуя, как сердце замирает в груди. — Ты знаешь. В глубине твоей души, в самом потаённом уголке, ты всегда знала кто я. И кто ты сама. Иногда вместо девушки появлялась другая — величественная, статная женщина в ослепительно сияющих, переливающихся одеждах, с изящной, мерцающей короной на высоком челе. Она смотрела на Харуку с такой всеобъемлющей любовью и такой бездонной, тысячелетней печалью, что сердце отчаянно сжималось от невыразимой тоски. — Защити мою дочь, — чеканила женщина, и в её голосе звучала не просьба, а суровый приказ. — Это будет твоей главной обязанностью в грядущей жизни. Когда настанет решающий час, ты обязана быть рядом с ней. Любой ценой. — Какую дочь? Какую принцессу? Где мне её искать? — кричала Харука в пустоту. — Ты узнаешь её, когда придёт время, — неизменно отвечал голос. — Вы все обязательно встретитесь. Так предначертано звёздами. А ещё были тревожные, манящие сны о трёх незнакомках. Они появлялись вместе с той, кто называла себя Дораной, и держались всегда рядом, плечом к плечу, как верные соратницы. Одна — высокая, стройная, с длинными, густыми, изумрудными волосами и бездонными глазами цвета бушующего океана. Вторая — строгая, серьёзная, с тёмными, почти чёрными волосами и острым, пронзительным взглядом, который, казалось, видел само время. Третья — самая младшая, хрупкая, почти прозрачная, с огромными фиолетовыми глазами, в которых таилась глубокая, древняя мудрость не по годам. Они стояли рядом, тесно взявшись за руки, и между ними чувствовалась такая незримая, но прочная связь, такая невероятная, всесокрушающая сила, что у Харуки каждый раз перехватывало дыхание. — Это мы, — едва слышно шептала Дорана, глядя прямо в душу. — Мы были сёстрами. Не по крови — по духу, по общей судьбе. И мы обязательно встретимся снова. — Где вы? Где мне вас искать? — кричала Харука, пытаясь удержать ускользающие образы. — Ты найдёшь. Обязательно найдёшь. Когда наступит нужное время. Она просыпалась вся в холодном, липком поту, долго лежала без движения, глядя в бледный потолок, и безуспешно пыталась удержать в памяти ускользающие, тающие, как утренний туман, лица. Потом, обессиленная, вставала, подходила к распахнутому окну, впуская в комнату ночную прохладу. Ветер — её верный, единственный друг — привычно успокаивал её, мягко, убаюкивающе обнимал, шептал что-то утешительное на своём древнем, никому не понятном языке. *** За этот год родители несколько раз пытались вернуть беглянку. Сначала были унизительные, истеричные звонки. Патриция звонила почти каждый день, истошно требуя, грязно угрожая, приторно умоляя вернуться домой. Оуэн подключал дорогих, влиятельных адвокатов, пытаясь давить на бабушку законом и связями. Но Хельга оказалась крепче, мудрее и хитрее, чем они могли себе представить. — У меня, знаете ли, есть полное право на опекунство, — спокойно, даже буднично говорила старушка в телефонную трубку. — Я родная бабушка по материнской линии. И, помимо этого, у меня имеются неоспоримые доказательства того, что вы творили с беззащитным ребёнком в течение многих лет. Фотографии, аудиозаписи, свидетельские показания. Хотите, чтобы я предоставила эту папку в суд? Думаю, журналистам тоже будет жутко интересно… Патриция трусливо замолкала. Оуэн бессильно скрипел зубами от ярости, но вынужден был отступать. Хельга действительно, мудро подготовилась ко всему заранее. За долгие годы она незаметно собрала неопровержимые свидетельства — тайные фотографии багровых синяков на худеньком теле Харуки, которые девочка в редкие минуты доверия показывала ей, записи тихих, надрывных телефонных разговоров, показания перепуганной прислуги, которую старушке удалось уговорить на откровенность за неё же собственное спокойствие. Этой внушительной папки было достаточно, чтобы если не упечь родителей за решётку, то как минимум на годы обеспечить им громкие, изнурительные суды и репутацию, разрушенную до основания. — Не трогайте мою внучку, — ледяным тоном сказала Хельга при последнем, решающем разговоре. — Оставьте нас навсегда в покое, и мы забудем о вашем жалком существовании. Иначе — суд, тюрьма и полный крах вашей ненавистной империи. У меня хватит решимости это сделать. Они отступили. Навсегда. Больше ненавистных звонков не было. — Бабушка, — спросила Харука однажды тёплым, звёздным вечером, когда они, как всегда, сидели на уютной кухне и не спеша пили душистый чай. — А что, если они всё-таки приедут? Если попытаются силой забрать меня отсюда? — Не приедут, — уверенно, с холодной твёрдостью в голосе ответила Хельга. — Я обо всём позаботилась. Этот дом теперь для них неприкосновенен. Юридически, физически… да даже, можно сказать, мистически. — Она чуть заметно улыбнулась. — Такая тут мощная защита стоит, что любому злому человеку сразу станет дурно, едва он переступит порог. — Мистически? — удивилась Харука, не зная, верить или нет. — Шучу, может быть, — отмахнулась бабушка, но в её глазах на миг мелькнуло нечто странное, неуловимое, что заставило сердце Харуки тревожно сжаться. *** В тот же вечер, когда Харука уже собралась идти спать, бабушка неожиданно позвала её обратно на кухню. — Посиди ещё немного, маленькая. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Харука послушно села на своё место, чувствуя, как внутри всё холодеет от нехорошего предчувствия. — Я старая, — начала Хельга без лишних предисловий, глядя внучке прямо в глаза. — Очень старая, Харука. И сколько мне ещё осталось — никто не знает. Но я хочу, чтобы ты была готова к будущему. К чему угодно. — Бабушка, не надо так говорить! — Харука почувствовала, как к самому горлу предательски подкатывает тяжёлый, колючий ком. — Ты ещё долго проживёшь, мы ещё… — Тише, тише, моя хорошая. — Хельга мягко, успокаивающе погладила внучку по дрожащей руке. — Я, конечно, не собираюсь умирать завтра. Но жизнь — хрупкая штука, и нужно быть готовой ко всему. Я хочу, чтобы ты знала: в моей спальне, в старом, дубовом комоде, под стопкой белья лежит моя заветная шкатулка с дневником. Моим личным дневником, который я вела долгие, долгие годы, с самой юности. — Дневником? — переспросила ошеломлённая Харука. — Да, маленькая. Если со мной когда-нибудь что-то случится… если меня не станет… ты должна найти его и бережно сохранить. Там всё, что я знаю. О тебе, о твоих таинственных снах, о прекрасной женщине, что являлась когда-то к самой твоей колыбели и говорила со мной. Я старательно записывала всё. Чтобы однажды, когда наступит нужное время, ты смогла бы узнать всю правду. Харука смотрела на бабушку широко распахнутыми, непонимающими глазами, чувствуя, как холодок страха ползёт по спине. — Какую правду, бабушка? О чём ты говоришь? — Всему своё время, маленькая, — с загадочной, мудрой улыбкой ответила Хельга. — Ты обязательно всё поймёшь, когда прочитаешь. Но не сейчас. Сейчас тебе ещё рано. Ты пока не готова к таким знаниям. Но когда придёт твой час… когда ты остро почувствуешь, что ответы тебе нужны как глоток свежего воздуха… как сама жизнь… я хочу, чтобы ты пошла и прочитала дневник. — Бабушка… ты меня сильно пугаешь. — Не бойся, родная. — Хельга обняла внучку за плечи, прижала к себе. — Я просто хочу, чтобы ты была готова ко всему, что может случиться в этой сложной жизни. Ты сильная, Харука. Ты обязательно справишься. Они ещё долго просидели в тот вечер, тесно обнявшись, молча глядя на ласковые, далёкие звёзды за распахнутым окном. Харука напряжённо думала о бабушкиных словах, о старом дневнике, о тайнах, что он скрывает. И о том, что, возможно, совсем скоро её и без того непростая жизнь снова кардинально изменится. — Бабушка, — спросила она вдруг, нарушая затянувшуюся тишину. — А ты вообще веришь в прошлые жизни? В то, что душа живёт не один раз? Хельга надолго задумалась, прикрыв усталые глаза. В комнате было слышно только тиканье стареньких настенных часов и далёкий лай собак. — Верю, — сказала она наконец твёрдо. — После того, что мои собственные глаза видели в ту незабываемую ночь у твоей колыбели… после тех слов, что я услышала… я готова поверить абсолютно во что угодно. — Что ты тогда видела, бабушка? Что ты слышала? — Всему своё время, маленькая, — мягко, но непреклонно повторила Хельга. — В дневнике скоро всё прочитаешь. Харука тяжело вздохнула. Ей отчаянно хотелось узнать всё прямо сейчас, немедленно. Но она свято верила своей бабушке и привыкла доверять её мудрости. — Хорошо, бабушка. Я обязательно подожду. Сколько нужно. — Умница моя. — Хельга нежно, с безграничной любовью погладила внучку по светлой, льняной голове. Лёгкий, ласковый ветер за тихим окном задумчиво шелестел молодой листвой. Где-то далеко, в огромном, пустом и холодном особняке в городе Осака, маленькая Кэтрин, наверное, уже давно спала в своей роскошной, уютной кроватке, мирно посапывая в подушку, даже не подозревая, что её старшая сестра наконец-то нашла своё тихое, долгожданное счастье далеко от дома. А здесь, в маленьком, скромном, но таком родном, тёплом домике на окраине тихого городка, Харука наконец чувствовала себя в полной, настоящей безопасности. — Я никуда отсюда больше не уйду, — едва слышно прошептала она, проваливаясь в спасительный, безмятежный сон. — Никогда. Но она ошибалась. Все рано или поздно уходят. И однажды ей всё же придётся открыть заветный бабушкин дневник. *** Это был самый обычный, ничем не примечательный день. Харука сидела за своим любимым столом в собственной комнате, залитой тёплым, ласковым весенним солнцем. За окном беззаботно щебетали ранние птицы, свежий ветерок лениво, по-домашнему шевелил лёгкие занавески. На столе, привычно теснясь, лежали учебники, тетради и недорисованный, но уже прекрасный рисунок — очередной космический пейзаж с величавым, сияющим Ураном в самом центре. Она сосредоточенно водила тонкой кисточкой по плотной бумаге, терпеливо смешивая краски на палитре, стараясь передать волшебный, таинственный бледно-голубой оттенок далёкой планеты, который так любила и который получался у неё всё лучше и лучше. Рисунок дышал невероятным спокойствием и гармонией — тем, чего так отчаянно не хватало в её прошлой жизни и что с таким трудом обретено было только здесь, в тихом бабушкином доме. Бабушка с утра весёлой хлопотуньей ушла в ближайший магазин. Сказала, что хочет испечь к вечеру её любимый, бабушкин, яблочный пирог, с корицей и медовой глазурью. Харука, улыбаясь, поцеловала её в мягкую, морщинистую щёку и пообещала прилежно сделать все уроки к её скорому возвращению. — Я быстро, маленькая, — лукаво подмигнула Хельга с порога. — Ты даже не заметишь, как я вернусь. Она заметила. Дверь в комнату бесшумно открылась, но это была вовсе не бабушка. На пороге стоял их пожилой дворецкий — тихий, незаметный мужчина, служивший в этом доме скромно и верно ещё с тех пор, как Харука впервые переступила порог. Его морщинистое лицо было пепельно-бледным, а узловатые руки непрерывно, мелко дрожали. — Госпожа Харука… — голос его глухо, надрывно сорвался. — Мне очень жаль… Харука медленно подняла голову, отрываясь от рисунка. Что-то внутри неё в тот же миг тревожно сжалось в тугой, ледяной комок. — Что случилось? Где бабушка? Дворецкий сделал несколько неуверенных шагов в комнату, но тотчас остановился, словно не решаясь подойти ближе, не имея права нарушать её личное пространство в такой страшный час. — Произошло… несчастье, — выдавил он, с трудно подбирая слова. — Ваша бабушка, госпожа Хельга… она… она попала под машину, когда переходила дорогу. Харука резко встала, и кисточка выпала из её ослабевших рук, упала на пол, оставив на светлом паркете яркую, кривую, грязно-синюю кляксу. Внутри всё оборвалось. — Что значит «попала под машину»? — её голос стал чужим, далёким. — Она в больнице сейчас? Мне нужно к ней! Я сейчас же поеду… — Госпожа Харука, — перебил дворецкий, и в его покрасневших глазах стояли непрошеные, горькие слёзы. — Она… она не выжила, девочка. Пьяный водитель на большой скорости. Скорая приехала слишком поздно, ничего уже нельзя было сделать… Мне так жаль… Мир рухнул. Харука стояла посреди тёплой, солнечной комнаты, но больше не чувствовала ни тепла, ни уюта. Реальность вокруг неё вдруг начала рассыпаться на мелкие, острые, колючие кусочки, как разбитое зеркало. Стены, пол, потолок, окно — всё безжалостно поплыло перед глазами, потеряло чёткие очертания, смешалось в бесформенную, тошнотворную массу. Где-то далеко, словно из невыносимой глубины, доносился смутный голос дворецкого, но его слова больше не складывались в понятные фразы. — Госпожа Харука? Вам плохо? Может, присесть? Она не слышала. Не могла слышать. Бабушка. Её любимая, родная бабушка, которая стала для неё целым миром. Единственный человек, который любил её по-настоящему, без всяких условий. Кто ждал её, кто свято верил, кто надёжно защищал от всего мира. Которая, уходя, говорила, что к её возвращению будет готов яблочный пирог. Не будет. Ничего не будет. — Как? — нашла в себе силы спросить Харука, и собственный голос прозвучал безжизненно, будто чужой. — Как это случилось? — Она переходила дорогу на зелёный свет, — глухо, сдерживаясь, ответил дворецкий. — Водитель не справился с управлением, вылетел на встречную полосу, прямо на неё. Его уже задержали. Но это… это не вернёт вашу бабушку, госпожа Харука. Харука судорожно сглотнула. — Можно мне побыть одной, пожалуйста? — Конечно, да. — Дворецкий сокрушённо поклонился. — Я буду внизу, госпожа. Если я хоть чем-то смогу быть вам полезен… зовите. Он бесшумно вышел, тихо, со щемящей бережностью прикрыв за собой дверь. Харука застыла на месте, не в силах пошевелиться. А потом медленно, почти механически подошла к широкому окну и настежь распахнула его. В комнату немедленно ворвался свежий, весенний ветер — её единственный, самый верный друг, — но сегодня, впервые за всё время, он не принёс ей ни капли привычного утешения. Он отчаянно выл, бессильно метался вокруг неё, не зная, как облегчить эту чудовищную, всепоглощающую боль. — Ты знал? — срывающимся шёпотом спросила Харука. — Ты чувствовал это? Ты мог её защитить? Привычно ласковый ветер не ответил. Или, может быть, всё-таки ответил, но она, оглушённая горем, больше не слышала его голоса. Она медленно, тяжело опустилась на пол, прямо у подоконника, согнулась в три погибели, крепко обхватив руками острые колени, и замерла без движения. Глаза оставались сухими. Внутри было пусто и жутко холодно, как в открытом, равнодушном космосе. *** Похороны состоялись через три дня. Харука, как заворожённая, стояла у самого края могилы, безучастно глядя, как зелёный гроб медленно, неотвратимо опускают в сырую, чёрную землю. На ней было чёрное, строгое платье, которое она случайно нашла в бабушкином шкафу — видимо, Хельга держала его для особых, важных случаев, но не для этих, похоронных. Теперь этот скорбный час настал. Рядом стояли несколько скромно одетых человек — ближайшие соседи, старые друзья Хельги, добрый дворецкий с заплаканной женой. Кто-то громко, надрывно плакал, кто-то тихо шептал заупокойные молитвы. Харука же, как в ватном тумане, не слышала ни слова. Она неотрывно, с каменным лицом смотрела на гроб и никак не могла заставить себя поверить, что там, внутри, в этой страшной, тесной деревянной коробке, лежит та, кто ещё совсем недавно крепко обнимала её на ночь, пекла любимые пироги и рассказывала удивительные истории на сон грядущий. Родители не пришли. Харука специально, всё ещё наивно надеясь, окинула взглядом скорбную процессию. Вдоль узких дорожек, среди пришедших проститься, не было ни Патриции, ни Оуэна, ни тем более Кэтрин. Они даже ничтожного венка не прислали, и цветов не поставили. Словно для них эта женщина, их родная мать и бабушка их детей, никогда в жизни не существовала. Вычеркнули из памяти, как ненужную, старую вещь. — Боже, какие жестокие люди, — едва слышно прошептала одна из сердобольных соседок другой. — Даже не приехали мать похоронить. — Тише ты. — Вторая толкнула её локтем и тревожно покосилась на Харуку. — Девочка же слышит. Харука слышала. И ей было абсолютно, ледяняще всё равно. Когда чёрный гроб скрылся под тяжёлой, сырой землёй, когда первый комья глухо, неумолимо ударили по деревянной крышке, она вдруг осознала с пугающей ясностью: она до сих пор не помнит, плакала ли хоть раз за эти три дня. Были слёзы или нет? Всё внутри неё стёрлось, оставив лишь беззвучную, безграничную пустоту. *** Через неделю пришли официальные бумаги. Завещание покойной Хельги оказалось составлено грамотно, предусмотрительно и с помощью очень хорошего, дорогого адвоката. Всё, что у неё было скромного — этот уютный дом, небольшой счёт в банке, старые фамильные драгоценности, — по закону переходило в полную собственность Харуки. Единственной и безоговорочной наследнице. — Она очень хорошо позаботилась о вас, — с уважением в голосе сказал адвокат, пожилой, седовласый мужчина с усталыми, но добрыми глазами. — Детально всё расписала, каждую мелочь продумала. Похоже, ваша бабушка готовилась к этому заранее, госпожа Харука. — Заранее, — бесцветным эхом повторила Харука. Она сидела в тесном, пыльном кабинете, машинально сжимая в онемевших пальцах толстую папку с документами. И вдруг вспомнила вечерние бабушкины слова: «Если со мной что-то случится… не забудь, прочитай мой дневник». В ту же чёрную, бессонную ночь, когда старый дом наконец опустел и все, кто приходил с тяжёлыми соболезнованиями, разошлись, Харука медленно, неверной походкой поднялась в бабушкину спальню. Она долго, бесконечно долго простояла на пороге, не смея переступить. Всё здесь дышало памятью о Хельге — запах её старых, любимых духов, её уютное продавленное кресло у окна, забытое вязание на подлокотнике, аккуратно сложенные на тумбочке очки. Казалось, бабушка просто ненадолго вышла и вот-вот вернётся. Но она уже никогда не вернётся. Сделав над собой нечеловеческое усилие, Харука подошла к старинному, потемневшему от времени комоду, о котором так часто говорила бабушка. Открыла шаткий верхний ящик — там аккуратными стопками лежало свежее, накрахмаленное бельё. Под ним, на самом донышке, в почётном уединении, покоилась толстая, потрёпанная, с потускневшим кожаным корешком тетрадь. Дневник. Харука осторожно, дрожащей рукой взяла его, на мгновение прижала к колотящемуся сердцу и обессиленно опустилась на бабушкину кровать. Долго сидела, не решаясь открыть. Боялась до одури. Боялась того, что узнает на пожелтевших страницах. Боялась, что правда окажется ещё страшнее, чем она могла вообразить. Боялась, что боль станет лишь невыносимее. Но надо. Ради бабушки. Ради себя. Ради правды. Она наконец открыла первую страницу. Мелкий, аккуратный, чуть дрожащий от старости бабушкин почерк. Самая первая запись датировалась задолго до рождения Харуки, почти четырнадцатью годами ранее. «Сегодня мне приснился удивительный, странный сон. Словно я стою в огромном, залитом ослепительным светом зале, а передо мной — прекрасная женщина в сверкающей короне. Она говорит, что однажды, много лет спустя, в нашей семье родится чудесная девочка. Девочка, которая сможет изменить этот мир. И что имя ей будет…» Харука, затаив дыхание, перевернула страницу. И навсегда погрузилась в чтение. Она читала без устали всю долгую, бесконечную ночь. О том, как бабушка впервые взяла на руки новорождённую внучку в стерильной больничной палате и сразу же почувствовала в ней что-то необычное, нечеловеческое. О странном, ниоткуда взявшемся ветре, ворвавшемся в закрытое помещение. О сияющем знаке на младенческом лбу, который, кроме неё, никто не заметил. О прекрасной, неземной женщине в длинном струящемся платье, явившейся к колыбели той же ночью. — «Сапфира», — прошептала Харука, узнав имя, и по спине пробежал холодок узнавания. — Королева Сапфира. Та самая, что снится мне всё это время… Она читала дальше, жадно впитывая каждое слово. О том, как она росла, как стремительно менялась, как всёвидящая бабушка терпеливо наблюдала за ней и скрупулёзно записывала каждую мелочь, каждый странный случай. О снах, которые иногда, отголосками, снились и самой Хельге — и они удивительным образом перекликались со снами Харуки. О предчувствиях, о древних страхах, о великих надеждах. Последняя запись в пожелтевшей тетради была сделана аккурат за один день до страшной смерти. «Я всем сердцем чувствую, что времени у меня осталось совсем немного. Не знаю, откуда эта уверенность, но моё старое сердце неумолимо ноет. Сегодня, прощаясь, я обняла Харуку особенно крепко. В последний раз, наверное. Сказала ей заветные слова про дневник. Очень надеюсь, что она дочитает до конца и поймёт, когда настанет её час. Она должна знать правду. Должна вспомнить, кем была и кем ей суждено стать. Дорана…» Дальше шли расплывшиеся чернила — может быть, от случайно пролитых бабушкиных слёз. Харука медленно, бережно закрыла бесценный дневник. За окном уже серело, брезжил прохладный, тихий рассвет. Новый, неприветливый день начинался без самого родного человека. — Я обязательно всё вспомню, — твёрдо, почти сурово прошептала она в тишину опустевшей комнаты. — Я вспомню всех и всё, бабушка. Клянусь тебе. И узнаю наконец, кто я на самом деле. Сильный, порывистый ветер внезапно ворвался в приоткрытую форточку, взметнул лёгкие страницы старого дневника, разбросал их по столу, а потом привычно, ласково обнял поникшие плечи Харуки. В его нежном, утешающем шуме ей на миг отчётливо почудился живой, родной бабушкин голос, полный любви и надежды: — Лети, маленькая. Твой самый главный и прекрасный путь только начинается. Продолжение следует…