Первая помощь

Илья вышел на тренировку в своих до ужаса смешных коньках с жёлтыми шнурками, жёлтыми волосами и такой улыбкой — сверкающей-сверкающей, совсем как солнце. Будто не было всего того ужаса, будто вместе с ночью прошло всё горе. Будто он снова живой. — Привет, — и Петя, всё так же жаждущий встречи с ним, подошёл первым. Солнце Малинина светило для всех, но греться в нём мог только Гуменник. — А… Здравствуй, — сегодня куда спокойнее. Вместе с днями и ночами, долгими объятиями в тишине прошла и вся боль, но что-то внизу осталось. То, что могло разрастись в успех или в ещё большее поражение. — Ты проснулся раньше меня, — между ними дистанция, никаких прикосновений на публике, хотя так хотелось уже перейти эту черту простых соперников и заявить всему Милану, что этот самый обсуждаемый человек Италии принадлежит ему. — Мне позвонил папа. Он сказал, что меня ждут на показательных. Тебе уже прислали приглашение? — Илья всё же ступил на лёд, пропуская через себя холод арены. — Нет, я ещё не получал ничего… — Петя, забыв про планы на тренировку, поплёлся за ним просто круг за кругом, пока ноги Ильи вспоминали, зачем он тут. — Зря. Я хочу видеть тебя на гала, — и не даёт ему ничего ответить: разгоняется для первого прыжка. Идеальный аксель. Ангел парит, ангел прекрасен. Четыре с половиной оборота — и приземление на одну ногу, будто и не было полутора секунд в воздухе. — Мне будет в радость смотреть твою показательную, — вторит ему Гуменник и тоже не даёт ответить — улыбается и скользит к пустой части льда. Прыжок, каскад: четверной лутц — тройной риттбергер. Вылетает мощно, с хорошей высоты, группировка чёткая, выезд на идеальном ребре. Красиво. По мнению Ильи, всё, что делает Петя на льду, — это красиво. Он заглядывается, даже останавливается и, наверное, пропускает дыхание, когда видит его прыжки так близко. Человеку безусловно талантливому в этом мире трудно. Особенно такому, как Петр, который не стал никому ничего доказывать, который в курсе, как всё работает, и показать себя ему куда важнее распинаний о чём-то малоконтролируемом. Такое как приглашение от ISU. Так они и начали эту мелкую эстафету, скорее азартную игру: кто выше прыгает, кто произведёт лучший квад, кто сделает всё лучше, чётче! Илья не заметил, как стал катать будто на спор. Вот он второй раз просит музыку на свою произвольную у организаторов льда. Зазвучали знакомые аккорды, и Илья заскользил в дорожке шагов — твиззлы, смены направления, глубокие рёберные дуги. Всё с максимальной амплитудой, будто дразня Петю: «Смотри, как я могу». Вот Гуменник техничным жестом отстраняет других спортсменов, чтобы Малинин смог исполнить ещё спорное сальто назад — элемент, запрещённый в соревнованиях, но здесь, на тренировке, можно. Илья легко выпрыгнул его, почти без разбега. Вот и Петя просит музыку «Дюны» в ответ. Тоже на азарте выезжает во вращении лучше, чем прежде — комбинация со сменой ноги и позиций, центровка идеальная, скорость нарастает. Илья прыгает с поднятыми руками, совсем как птичка. Четверной тулуп — и руки вверх над головой ещё на выезде. Смотрит на Петю, ищет одобрения. — Ты для кого катаешь, Илья! — кто-то из близких (кажется, его отец) окликнул Малинина, когда он собирался заехать на очередной прыжок. Илья стрельнул глазами в Гуменника — и шок. Падение.

***

Петя влетел в раздевалку тут же, как за дверью скрылся Малинин. Тот сейчас сильно приложился о лёд. Сильно — мягко сказано: он ударился, как камень о сырую землю, но быстро встал, заканчивая тренировку. Он и так катался уже второй час без конца и края, наверное, выдохся. — Илья! Господи, ты жив? — не думая о последствиях, Гуменник падает перед скамейкой на колени, обнимает Илью за плечи. — Всё нормально, только голова… ш-ш-ш, — Илья морщится, трогает висок. Петя перехватывает его руку, мягко убирает. — Дай посмотрю. Не трогай сам. Илья, верь мне, я знаю, как правильно. Он берёт со скамейки влажные салфетки, осторожно проводит по волосам Ильи, отодвигая золотистые пряди. Под пальцами — горячая кожа, а на ней уже проступает краснота, ссадина, из которой сочится сукровица и чуть-чуть крови. — Вот тут, — Петя говорит тихо, почти ласково. — Я сейчас обработаю, будет немного щипать, но потерпи. Это просто хлоргексидин, он не больно, если не глубоко. А глубокая только ссадина, кожу содрал. Повезло, что не рассек. Илья зажмуривается, но послушно сидит, не дёргается. Петя смачивает ватный диск хлоргексидином, аккуратно промывает ранку. Говорит, чтобы отвлечь: — У тебя тут лёд, видимо, крошка попала. Надо вытащить всё. Сейчас секунду… не бойся. — Он выуживает мелкие льдинки из ссадины. Илья шипит сквозь зубы, но молчит. — Готово. Теперь йодом чуть прижгу, чтоб не загноилось. — Петя макает палочку в раствор, касается ранки. — Вот так. Потом пластырь специальный, дышащий, наклею. К вечеру шишка спадёт. Илья открывает глаза, смотрит на Петю снизу вверх — виновато и благодарно. — Петь… — голос его дрожит, пока Петя заклеивает ссадину пластырем. — Я всю тренировку катался для тебя. Каждый прыжок, каждый шаг — только для тебя. А потом… я поймал себя на мысли, что все вокруг смотрят. Что они видят, как я на тебя смотрю. Видят, что мне плевать на них, на соревнования, на всё — я хочу понравиться только одному человеку. И мне стало страшно. Петя замирает. Пластырь наклеен, можно убрать руки, отпустить уже и так истерзанного любимого, но он не убирает — гладит Илью по щеке тыльной стороной ладони. — Почему страшно? — Потому что это слишком личное. Я всю жизнь катаюсь для зрителей, для судей, для… А тут… я поймал себя на том, что мне всё равно, есть ли они вообще. Есть только ты. И если кто-то это увидит… если поймут, что я твой… — Пусть видят, — тихо говорит Петя. Илья поднимает на него удивлённый взгляд. Этого просто не могло быть. Всё равно их не поймут никогда не поймут. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Но не сегодня. — Петя чуть улыбается. — Сегодня ты и так накатался. Давай передохнём. Сейчас пойдём, там Аделя приехала, она хоть и сильная, но тоже волнуется. — Илья моргает, переключаясь. — А потом? — спрашивает с осторожной надеждой. — А потом, когда все всё откатают и мы передохнем, — Петя чуть наклоняется, поправляя ему воротник куртки, — я поведу тебя на органный концерт. В соборе. Там никого из наших не будет, только туристы, а они глупые и слепые. И там я смогу тебя обнять. При почти всех. — Ты с ума сошёл? — Да я и билеты уже заказал. Только пообещай мне, что на тренировках больше не будешь так откровенно на меня пялиться, — Петя усмехается. — А то мы так до галаолимпа не доживём. — Я не пялился! — Пялился! И круги вокруг меня наматывал! Илья фыркает, но щёки предательски розовеют. — Ладно, — бормочет он. — Постараюсь. — Вот и договорились. — Петя встаёт, протягивает ему руку. — Вставай, зритель. Пойдём смотреть, там сейчас девушки выходят. Чувствую, будет холодно. Илья хватается за его ладонь, поднимается. На секунду прижимается ближе, чем позволяют приличия, но в пустой раздевалке это никому не мешает. — Петь, — шепчет он. — М? — Я ведь тебя люблю. Петя улыбается и легонько целует его в уголок губ — быстро, чтобы Илья не успел ответить. — Знаю. Пошли. Аделя ждать не будет.