Страстные отметки

Стоять на коленях не всё время больно. Сначала вообще ничего не чувствуется, потом пульсацией нарастает боль, накатывает, пока не затопит сознание. А потом приходит сладостное отупение, и тогда можно стоять хоть до бесконечности. Саша стоит очень хорошо. Не переминаясь, не отклянчивая зад, не пытаясь наклониться вперёд и опереться на руки. Он стоит так, как его поставили, и каждую минуту Саша ощущает на себе чужой волчий взгляд. Оценивающий. Равнодушный. У людей ведь как, они чужие эмоции чувствуют, видят, считывают. Когда кому-то больно, смотреть тяжело. Кому-то хочется помочь, кому-то отвернуться, но равнодушным остаться сложно. Это потому, что люди произошли от приматов, которые социальные. Или приматы эволюционировали потому, что были социальными, тут Саша путается немного. Костя много что ему рассказывает, но Саша не очень хорошо запоминает. Костя иногда сердится, хмурится. Саша боится, что в один день, если он не будет стараться, Костя его прогонит. Костя ведь не такой, как приматы. Он не чувствует ни чужую боль, ни свою, Саше иногда кажется, вообще ничего не чувствует. Только смотрит, внимательно, безразлично, изучает, запоминает, спрашивает. Костя не похож на робота из книжки, который только снаружи обтянут кожей. Он умеет шутить и смеяться, умеет чувствовать, просто чувства у него какие-то свои, другие. Как и мысли, как и поступки. Он не неживой, он как будто другого биологического вида. Саша думает, что было бы проще помнить про это, будь у Кости инопланетная внешность. Фасеточные глаза или такие, как у марсиан с картинки, зеркало чёрные. Но глаза у Константина Волкова человеческие. Просто смотрят не как обычные. Фиксируют реальность, не давая никакого отклика в ответ. Саша учится его понимать. Подстраивается. Прогибается. Когда они впервые приходят в кабинет начальника тюрьмы, тот задаёт обычные вопросы, и Саша, прежде чем ответить, смотрит на Костю. Костя ловит его взгляд и улыбается самыми краешками губ. И говорит сам, за них обоих. Так и устанавливается, Костя говорит, Саша соглашается. Саша, конечно, разговаривает тоже. С коллегами, с зеками, с Костей. Просто, когда это что-то значит, Костя говорит первым, а Саше обычно остаётся просто согласиться. Саша должен сердиться. Но он испытывает облегчение. И удовольствие от одобрения Кости. Правда, так себя обычно женщины ведут. Сашу это беспокоит, он спрашивает тревожно: — Слушай, Кость. А это, что мы вместе живём, и ты за меня всё решаешь, это… Волков не дослушивает, впечатывает свой взгляд, под которым Саша скатывается в бормотание, а потом вовсе замолкает. — Тебе нравится? — спрашивает он. Рыбкин неловко кивает. Ему нравится. В первый же день Костя решил все вопросы от сослуживцев, в кабинете начальника попросив им раздельное жильё. Начальник заговорил что-то про трудные условия, Костя со своим этим совершенно ему несвойственным казенным добродушием простого парня из деревни отзывался, что всё понимает, но вот дочь у него, как они будут. Им выделили двушку, в одной комнате жила Маша, в другой они. И никому в голову не приходило удивиться, почему они везде вместе. Костя всё решает. Что будет на ужин, чем они станут заниматься, что Саше надеть. Саша слушается и ловит короткие улыбки Кости. — Ну и всё тогда, — говорит Волков и хлопает его по плечу. В другой раз он начинает разговор сам. — Есть люди, которые не хотят сами принимать решения. Это для них сложно. Они хотят, чтобы им говорили, как жить, что думать, кто друг, а кто враг. Они часто находят себя в армии. Костя затягивается. Саша неотрывно смотрит на тонкие белые пальцы и шумно сглатывает слюну. — А есть те, кто готов взять за них ответственность. И просит в ответ одного. Беспрекословного подчинения. Саша неловко улыбается, ему кажется, что Костя шутит. Но тот курит и молча ждёт ответа. Саша прячет глаза и кивает. — Смотри на меня, — приказывает Костя. Саша смотрит. Саша по команде поднимается, раздевается, встаёт на колени. Позволяет затянуть на шее петлю из солдатского ремня. Это как тогда, с наручниками, Костя говорит, Саша делает, ничего сложного. Костя сам решает, когда начать и закончить. Саша только жадно ловит его взгляд. Он хороший. Иногда Костя просто смотрит, как сейчас. Саша стоит на коленях с закрытыми глазами и даже не знает, не ушёл ли Волков, не занялся ли своими делами. Волков всегда сидит совершенно беззвучно, даже в темноте Саша легко представляет его, как он расслабленно откидывается на спинку, как его руки обхватывают подлокотники, а взгляд, пустой, нечитаемый, скользит по Сашиному телу. — Почему ты это делаешь? — говорит вдруг Костя. Саша теряется с ответом, вздыхает, спрашивает с сомнением: — Ну как. Потому что ты этого хочешь? — Хорошо, — соглашается Костя, и Саша неуверенно улыбается. Он слышит шаги, чувствует прикосновение к подбородку и охотно запрокидывает голову. А потом ощупью целует Костину руку, обмотанную ремнем. Костя порет его так, что весь следующий караул приходится провести стоя. Саша даже не думает просить остановиться. Он вздрагивает, всхлипывает и стискивает пальцы на спинке кровати. Знает, что потом, когда отдувающийся, встрёпанный, разгорячённый Костя станет похож на человека, он затащит Сашу на кровать и будет смазывать заживляющей мазью каждую отметину, проминая пальцами, пока Рыбкин не застонет, не замечется по постели. Будет старательным и нежным, и наверное даже позволит уснуть в своих руках, не отстранится, как делает обычно. А ещё он знает, что Костя остановится, если он попросит. Волков сам сказал, что он может попросить, только знать, что он совсем остановится. Никаких полегче. Никаких послабее. Либо Костя сам решает, как сильно и долго, либо он перестаёт. И Саша терпит, захлёбывается стонами, прокусывает губы, плачет. И Костя трогает отметины губами. И на работе после зажимает его в каптерке, чтобы через форменные штаны сжать, опрокидывая в ощущения. Горячо, больно, жарко. Саша всхлипывает и боится дышать. Костя улыбается. — Почему ты мне это позволяешь? — шепчет Костя в губы, крепко держа его за горло. Саша не понимает, не может угадать. — Потому что я люблю тебя? — спрашивает он. Это неправда. Он Костю превозносит, боится, пытается разгадать. Но любовь — это же про другое. Косте его ответ тоже не нравится, он коротко морщится и отпускает. Они живут, хотя Саше казалось, что не смогут. Что это недолго продлится, что он расколется ещё на одном из допросов. Когда спросят, как так вышло, что все умерли, а он жив. Но он просто повторяет то, что ему говорит Костя. И в их новой жизни он просто делает, что говорит Костя. И всё устраивается. Всё правильно. И то, как он изнывает, скуля от ощущения Костиных пальцев, правильно. Костя привычно отстранённый, одной рукой затягивает петлю ремня на горле, другой сжимает Сашу на грани боли и удовольствия. — Почему ты это делаешь? — спрашивает он привычно. И Саша, измотанный необходимостью сдерживаться, рявкает неожиданно громко: — Потому что хочу! Он тут же пугается, сжимается, моргает часто. Костя улыбается и целует его в губы, прежде чем затянуть петлю так, что Саша хрипит и царапает пальцами горло в попытке подцепить ремень. — Наконец-то, — слышит Саша и, счастливый, бессильно опускает руки, позволяя Косте решать, жить ему или нет.