Якорь для Звезды

Люциус резко распахнул гобелен, но коридор встретил его лишь гулким эхом и хлопком закрывшейся двери в дальнем конце перехода. Гриффиндорцы, словно почуяв опасность, скрылись в башне. Малфой замер, сжимая палочку так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо застыло, напоминая мраморную маску. Когда он вернулся в комнату, Северус уже стоял у камина, наглухо застёгнутый, бледный и нелепо пытающийся пригладить волосы. Взгляд Снейпа метался по комнате, избегая глаз Люциуса. – Они ушли, – бросил Малфой, и его голос всё ещё звенел от сдерживаемой ярости. – Я... я должен идти, – быстро, почти задыхаясь, проговорил Северус. – Уже поздно. Завтра История Магии, у меня не закончен конспект по восстаниям гоблинов, и Слизнорт ждёт эссе... мне правда пора. Он ненавидел себя за эту нелепую ложь, за то, как дрожал его голос. Ему казалось, что магия разрушена безвозвратно, и сейчас Люциус посмотрит на него с тем самым привычным презрением за эту трусость. Но Малфой лишь медленно выдохнул, успокаивая внутренний шторм, подошёл вплотную и, вопреки ожиданиям Северуса, не стал его удерживать. Вместо этого он взял его лицо в свои ладони. – Тише, Северус. Я понимаю, – мягко сказал он. – Идём. Я тебя провожу. Они шли по подземельям в полном молчании, но оно не было обременительным. Люциус – чуть впереди, закрывая Северуса своим плечом, словно живой щит. У входа в гостиную Слизерина, в тени каменной арки, Малфой остановился. – Спокойной ночи, Северус, – произнёс он, и в полумраке его голос звучал глубоко и нежно. Чуть склонившись, он целомудренно коснулся губами лба Снейпа. – Не сиди долго над книгами. Ты мне нужен отдохнувшим. После этого развернулся и растворился в темноте коридора, отправляясь на ночное патрулирование. Теперь у него была легальная причина для того, чтобы выплеснуть гнев на любого несчастного, кто сегодня попадётся ему под руку. Северус вошёл в уже почти опустевшую гостиную. Сел в глубокое кресло, раскрыл учебник, но смысл прочитанного упорно ускользал от него. В груди всё ещё горело необъяснимое тепло, а пальцы то и дело касались лба – там, где недавно были губы Малфоя. Он чувствовал себя одновременно самым счастливым и самым растерянным человеком в Хогвартсе. За что? Почему он? И не находил ответа. Лишь тишина подземелий и осознание, что его жизнь больше никогда не будет прежней, – оставались с ним эту ночь.