Пламя под пеплом

Первые признаки того, что что-то пошло не так, Фарамир заметил на четвёртый день после разговора с Аксов в саду. До этого всё текло своим чередом — мучительным, медленным, но честным. Дони приходил в библиотеку, они сидели в тишине, иногда обменивались взглядами, в которых было больше слов, чем в целых речах на Совете. Это было болезненно, но настояще. А потом всё изменилось. Резко. Словно кто-то щёлкнул пальцами и переключил Дони в другой режим. В то утро Фарамир стоял на галерее, наблюдая за тренировкой гвардейцев на плацу. Дони вышел из казарм в сопровождении Аксы. Они шли под руку, и рыцарь склонил голову к её светлым волосам, что-то нашёптывая. Это было обычным зрелищем в последние недели, но сегодня в нём появилось что-то новое. Что-то неправильное. Дони улыбался. Нет, не той широкой, бесящей полгорода ухмылкой, от которой у старых лордов начиналась изжога. И не той тёплой, чуть грустной полуулыбкой, которую он дарил Фарамиру в тишине библиотеки. Это была улыбка человека, который абсолютно доволен. Умиротворён. Словно сытый кот, разлёгшийся на солнце. Фарамир нахмурился. Он знал Дони. Знал его, как никто другой — потому что изучал его годами, жадно впитывая каждое движение, каждый жест, каждую смену настроения. Дони не был способен на такое спокойное счастье. Он был огнём. Огонь либо пылает, либо гаснет. Он не тлеет ровным пламенем. — Капитан Фарамир! — окликнул его голос снизу. Это был Дони. Он заметил его на галерее и махал рукой, приглашая спуститься. Акса стояла рядом, и её рука лежала на предплечье рыцаря — собственнически, крепко. Она смотрела на Фарамира снизу вверх, и в её ледяных глазах промелькнуло что-то, чего капитан раньше не видел. Торжество? Вызов? Он спустился. Дони встретил его дружеским хлопком по плечу — обычный жест, но сегодня он показался Фарамиру заученным. Механическим. — Прекрасное утро, не правда ли, мой капитан? — произнёс Дони. Его голос был ровным, почти напевным. — Мы с Аксой идём смотреть на новую партию гобеленов из Дол Амрота. Говорят, там изображены морские битвы. Тебе бы понравилось. Ты же любишь... историю. Фарамир моргнул. Дони никогда не интересовался гобеленами. Он называл их «пыльными тряпками, на которые старики пускают слюни, вспоминая былые подвиги». И он никогда не говорил таким тоном — вежливым, светским, пустым. — Спасибо за приглашение, — медленно ответил Фарамир, вглядываясь в чёрные глаза рыцаря. — Но у меня дела в Итилиэне. Доклады разведчиков. — О, ну конечно, — Дони кивнул с лёгкой улыбкой. — Ты всегда в делах. Это похвально. Что ж, увидимся на Совете. Он повернулся и пошёл прочь, увлекая Аксу за собой. Она бросила на Фарамира короткий взгляд через плечо. В этом взгляде было торжество. Чистое, неприкрытое. Фарамир остался стоять посреди двора, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Что-то случилось. Что-то очень, очень плохое. Вечером он попытался найти Дони в библиотеке. Тот не пришёл. В оружейной его тоже не было. Боромир, встреченный в коридоре, выглядел озадаченным. — Он был у меня сегодня, — сказал старший брат, почёсывая затылок. — Зашёл на минуту. Сказал: «Всё хорошо, Боромир. Акса — чудо. Я счастлив». И ушёл. Я попытался затащить его на кружку эля, но он отказался. Сказал, что обещал Аксе помочь с каталогизацией архивов. — Каталогизацией архивов? — переспросил Фарамир. — Дони? Тот самый Дони, который путает чернильницу с бокалом для вина? — Вот и я о том же, — Боромир нахмурился. — Может, любовь так меняет людей? — Нет, — твёрдо сказал Фарамир. — Любовь не меняет. Любовь раскрывает. А это... это не раскрытие. Это подмена. Он провёл бессонную ночь, ворочаясь в постели и перебирая в памяти каждую деталь. Улыбка Дони. Его голос. Его взгляд, который раньше искрился жизнью, а теперь стал... стеклянным. Словно кто-то зажёг свечу внутри, но накрыл её плотным колпаком. На следующий день он решился на прямой разговор. Дони он нашёл в саду — рыцарь сидел на скамье под старым деревом, глядя в пространство перед собой. Аксы рядом не было. — Дони, — Фарамир сел рядом, стараясь говорить мягко. — Ты хорошо себя чувствуешь? Рыцарь повернул голову. Его чёрные глаза смотрели на Фарамира, но в них не было узнавания — того особого тепла, которое появлялось раньше, когда они оставались вдвоём. — Конечно, капитан. Я чувствую себя превосходно. Акса так заботится обо мне. Она подарила мне чудесное кольцо. Смотри. Он протянул левую руку. На указательном пальце сидело кольцо, которого Фарамир раньше не видел. Оно было сделано из странного, тусклого серебра, почти серого, с вправленным в него камнем молочно-белого цвета. Камень казался мутным, словно глаз, затянутый катарактой. — Оно приносит мне покой, — продолжал Дони, и его голос звучал так, будто он читал заученный текст. — Раньше я был слишком... громким. Слишком беспокойным. А теперь я понимаю, что это было неправильно. Акса показала мне, как хорошо быть тихим. Спокойным. Послушным. Слово «послушным» ударило Фарамира, как пощёчина. Дони никогда не был послушным. Сама идея послушания была чужда его природе, как рыбе чужда идея полёта. — Дони, — Фарамир взял его за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты слышишь себя? Ты говоришь вещи, которые противоречат всему, чем ты являешься. Посмотри на меня. Вспомни меня. Библиотеку. Тишину, в которой мы сидели. Ты говорил, что в этой тишине слышишь самого себя. А теперь ты говоришь, что тишина — это хорошо, потому что так сказала Акса. Где ты во всём этом? В чёрных глазах Дони что-то дрогнуло. На мгновение — всего на долю секунды — в них мелькнула тень прежнего огня. Паника. Узнавание. Мольба о помощи. А потом он моргнул, и всё исчезло. Снова ровное, стеклянное спокойствие. — Ты слишком много волнуешься, Фарамир, — сказал он, мягко убирая руки капитана со своих плеч. — Со мной всё в порядке. Лучше, чем когда-либо. А теперь прости, я должен идти. Акса ждёт меня. Он встал и ушёл. Походка его была ровной, размеренной. Не было в ней той хищной грации, той ленивой разболтанности, которая сводила Фарамира с ума. Это была походка марионетки, которую ведут за ниточки. Фарамир остался сидеть на скамье, глядя ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Теперь он был уверен: это не любовь. Это что-то другое. Что-то тёмное. И ключ ко всему — это кольцо.