Пламя под пеплом

Покои Аксы находились в крыле Архивов — небольшая, но уютная комната с окном, выходящим на восточную стену. Фарамир никогда не был здесь раньше. Он вообще старался избегать мест, связанных с ней, чтобы не бередить рану. Но сегодня выбора не было. Он постучал после того, как убедился, что Лахерон ушёл в свои покои, а слуги разошлись. Дверь открылась почти сразу — Акса, видимо, ждала его. Она была в простом домашнем платье серого цвета, волосы распущены. Без обычной строгой причёски она выглядела моложе и... уязвимее. Но глаза оставались теми же — ледяными, настороженными. — Входите, капитан, — сказала она, отступая в сторону. — Я знала, что вы придёте. Вы слишком предсказуемы в своём благородстве. Фарамир вошёл. Комната была заставлена книгами — не архивными фолиантами, а личными, с потрёпанными корешками. На столе горела свеча, рядом лежал раскрытый дневник. Акса жестом указала на стул, но Фарамир остался стоять. — Я знаю о кольце, — сказал он без предисловий. — «Annulus Obedientiae». Кольцо Послушания. Выковано в Руне. Подавляет волю, заменяет желания носителя желаниями тех, кому он подчиняется. Ты настроила его на себя, на Лахерона, на Хурина и, вероятно, на Наместника — чтобы не вызывать подозрений. Акса не вздрогнула. Она села на край кровати, сложив руки на коленях, и посмотрела на него с выражением усталого превосходства. — И что дальше? Вы пойдёте к Наместнику? Расскажете ему, что его любимый советник порабощён магией? Денетор, который и так видит заговоры в каждой тени? Как думаете, что он сделает? Казнит меня? Возможно. Но сначала он прикажет снять кольцо с Дони. А вы читали книгу, капитан. Вы знаете, что будет, если снять кольцо без моего согласия. Фарамир сжал челюсти. — Мучительная боль. Возможно, безумие. Возможно, смерть. — Именно, — Акса кивнула. — Так что вы ничего не можете сделать. Вы в ловушке, капитан. Как и я. Как и он. В комнате повисла тишина. Пламя свечи колебалось от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на стены. — Почему? — спросил наконец Фарамир. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Почему ты это сделала? Ты говорила, что любишь его. Я верил тебе. Когда вы были вместе, до всего этого, я смотрел на вас и думал: «Она делает его счастливым. Пусть так. Пусть не со мной, но счастливым». И я отступил. Я молчал. Я ждал. А ты... ты превратила его в куклу. Акса долго молчала, глядя на пламя свечи. Когда она заговорила, её голос дрожал — впервые за весь разговор. — Ты думаешь, я не знаю, что это чудовищно? — прошептала она. — Я знаю. Каждую ночь я смотрю на него и вижу, что он смотрит на меня с обожанием, но это не его обожание. Это то, что я вложила в него. Это... подделка. И я ненавижу себя за это. Она подняла глаза, и Фарамир увидел в них слёзы — настоящие, горячие, размывающие ледяную маску. — Но я не могла иначе! — её голос сорвался. — Он ускользал от меня! Каждый день, каждый час! Я видела, как он смотрит на тебя в библиотеке. Как он оживает, когда ты входишь в зал. Он сам этого не замечал, но я — я видела всё. Я боролась за него, Фарамир. Я убедила отца, я унижалась перед Хурином, я пообещала им, что он станет... удобным. Тихим. Таким, как они хотят. Я поставила на кон всё — свою репутацию, своё будущее. А он... он всё равно тянулся к тебе. Она всхлипнула, вытирая слёзы рукавом. — Когда купец предложил мне кольцо, я думала — это выход. Я думала: он успокоится, перестанет метаться, и тогда... тогда он наконец будет только моим. Я не знала, что оно так работает. Я думала, оно просто... сглаживает углы. А оно стёрло его целиком. Фарамир слушал, и в его груди боролись гнев и жалость. Она была чудовищем. Но чудовищем, которое плачет по ночам, понимая, что натворило. — Сними его, — сказал он тихо. — Дай ему шанс быть собой. Акса покачала головой. — Не могу. Если я сниму кольцо сейчас, он вспомнит всё. То, что я сделала. То, кем он был. Он возненавидит меня. И я... я не переживу этого. Лучше пусть он любит меня такой, поддельной любовью, чем ненавидит настоящей ненавистью. — А что, если я скажу тебе, что есть третий путь? — спросил Фарамир. Акса подняла голову, в её глазах мелькнуло недоверие. — Какой? Фарамир сделал шаг вперёд. Его голос был спокойным, но в нём звучала непоколебимая уверенность человека, который провёл сотни часов за книгами, изучая не только магию, но и человеческую природу. — Сними кольцо. Дай ему свободу. А потом... позволь мне помочь тебе завоевать его. По-настоящему. Акса замерла. Её лицо побелело, потом вспыхнуло румянцем — гневным, почти лихорадочным. — Ты... ты издеваешься? — прошептала она. — Ты, его... его... предлагаешь помочь мне? — Да, — твёрдо сказал Фарамир. — Потому что я люблю его. И я хочу, чтобы он был счастлив. Если он будет счастлив с тобой — честно, без магии, по своему выбору — я приму это. Я отступлю. Я не буду бороться. Но если он выберет меня... ты примешь это и отпустишь его. Без кольца, без магии, без мести. Таковы мои условия. В комнате повисла звенящая тишина. Акса смотрела на него, как на сумасшедшего. А потом... она засмеялась. Горько, надрывно, почти истерично. — Ты безумец, Фарамир. Ты предлагаешь мне, своей сопернице, помощь в завоевании человека, которого любишь сам. Это... это самая нелепая, самая благородная и самая идиотская вещь, которую я когда-либо слышала. — И тем не менее, — Фарамир не отводил взгляда, — это единственный выход, при котором Дони останется жив и свободен. Ты сама сказала: если снять кольцо без твоего согласия, он может умереть или сойти с ума. Если оставить кольцо, он умрёт как личность — медленно, но верно. Остаётся только одно: ты снимаешь кольцо добровольно, он возвращается к себе, и мы оба — оба, Акса, — даём ему шанс выбрать. Честно. Акса долго молчала. Её пальцы теребили край рукава, взгляд блуждал по комнате, ни на чём не останавливаясь. Наконец она заговорила, и голос её был тихим, уставшим: — Ты правда веришь, что сможешь заставить его полюбить меня? После того, что я сделала? — Я не смогу заставить его, — ответил Фарамир. — Но я могу дать тебе то, чего у тебя не было раньше: знание. Я знаю Дони. Я наблюдал за ним два года. Я знаю, что заставляет его смеяться, что заставляет его злиться, что заставляет его чувствовать себя живым. Ты пыталась подстроить его под себя, сделать тихим и удобным. Но он не такой. Он никогда таким не был. Если ты хочешь, чтобы он полюбил тебя по-настоящему, ты должна полюбить его настоящего. Громкого. Неудобного. Вечно влипающего в истории. Акса опустила глаза. По её щеке скатилась слеза. — Я не умею, — прошептала она. — Я не умею любить... такое. Меня учили, что любовь — это покой. Тишина. Уверенность. А он... он ураган. Он разрушает всё, к чему прикасается. — Нет, — мягко возразил Фарамир. — Он не разрушает. Он пробуждает. Он заставляет камень чувствовать, мёртвых — смеяться, а живых — жить по-настоящему. Ты боишься его, Акса. Ты боишься того, что он пробуждает в тебе. И поэтому ты надела на него кольцо — чтобы заглушить собственный страх. Но если ты снимешь его... я помогу тебе научиться не бояться. Она подняла на него глаза. В них больше не было льда — только боль, растерянность и крошечная, дрожащая искра надежды. — И как ты себе это представляешь? — спросила она. — Мы будем... союзниками? Ты будешь давать мне советы, как завоевать твоего же... возлюбленного? — Я буду давать тебе советы, как стать той, кого он сможет полюбить, — поправил Фарамир. — Не той, кто пытается его изменить. А той, кто принимает его целиком. И если у тебя получится... что ж, значит, я ошибался. Значит, ты действительно та, кто ему нужен. — А если не получится? — тихо спросила Акса. — Если он всё равно выберет тебя? Фарамир встретил её взгляд прямо. — Тогда ты отпустишь его. Без кольца, без мести, без попыток вернуть. Потому что это будет его выбор. Свободный выбор свободного человека. Акса закрыла глаза. Её плечи дрожали. Она долго сидела так, погружённая в себя, а Фарамир ждал. Он знал, что давит на неё, знал, что требует почти невозможного — отказаться от гарантированного обладания ради призрачного шанса на настоящую любовь. Но другого пути не было. Наконец она открыла глаза и встала. Подошла к небольшой шкатулке на столе, открыла её. Внутри, на бархатной подушечке, лежало то самое кольцо — серебряное, с мутным белым камнем. Она взяла его в руки и посмотрела на Фарамира. — Ты поклянёшься? — спросила она. — Не просто помочь. Поклянись, что если он выберет меня, ты исчезнешь из его жизни. Не будешь писать писем, не будешь искать встреч, не будешь напоминать о себе. Ты отпустишь его. Навсегда. Фарамир выпрямился. Каждое слово давалось ему с трудом, но голос звучал твёрдо. — Клянусь памятью Финдуилас, дочери Адрахиля, моей матери. Клянусь кровью Элендила, текущей в моих жилах. Если ты снимешь кольцо с Дони, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе завоевать его сердце честным путём. И если он выберет тебя — я приму его выбор и уйду. Навсегда. Акса долго смотрела на него, словно пытаясь заглянуть в самую душу. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Завтра утром. Я приду к нему и сниму кольцо. При тебе. Чтобы ты видел, что я не обманываю. — При мне и при Боромире, — добавил Фарамир. — Как свидетелях. — При Боромире, — согласилась она. — А теперь уходи, капитан. Я хочу побыть одна. Фарамир кивнул и направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, сказал: — Знаешь, что он говорил о тебе? До кольца. Он говорил: «Она — единственная, кто смотрит на меня и видит не шута, не героя, а просто... меня. И ей это нравится». Ты была для него этим, Акса. Ты можешь снова стать ею. Без магии. Он вышел, закрыв за собой дверь. Изнутри донёсся звук — тихий, сдавленный плач. Акса рыдала, уткнувшись лицом в подушку, сжимая в руке проклятое кольцо. Она не знала, сможет ли сделать то, что обещала. Она не знала, сможет ли выдержать честную борьбу за сердце, которое когда-то уже было её — по-настоящему. Но впервые за долгие недели она почувствовала не страх, а странное, болезненное, почти забытое чувство. Надежду.