Пламя под пеплом

Утро выдалось серым и промозглым. Тяжёлые тучи ползли над Минас Тиритом, цепляясь за шпили башен, и воздух был пропитан влажной прохладой — предвестницей скорого дождя. В такое утро хорошо спать, укрывшись тёплым одеялом, и видеть сны о чём-то далёком и прекрасном. Для Дони это утро стало пробуждением от самого долгого и сладкого сна в его жизни. Но в отличие от того, что пишут в сказках, пробуждение не было лёгким. Сначала была боль. Острая, рвущая, словно кто-то выдирал из груди тёплый, живой комок и оставлял взамен ледяную пустоту. Дони рухнул на колени, не чувствуя, как каменный пол обдирает кожу. Перед глазами плыли круги — белые, мутные, как тот камень в кольце, которое только что сняла Акса. Он слышал голоса — Боромир что-то кричал, Акса плакала, Фарамир говорил тихо и твёрдо, — но слова доносились словно сквозь толщу воды. А потом нахлынуло всё. Воспоминания ударили, как волна прибоя о скалы. Не последовательно, не аккуратно — хаотично, рвано, мучительно. Лицо Фарамира в свете свечи, склонённое над книгой. Смех Боромира в таверне. Ярость на Совете, когда Хурин нёс очередную чушь. Котёнок на конюшне — маленький, серый, с белыми лапками. «Я назову его Хурин Второй». И поверх всего — лицо Аксы. Её ледяные глаза, которые когда-то смотрели на него с теплом. Её губы, шепчущие: «Всё хорошо, любимый. Просто расслабься. Доверься мне». Он доверился. И исчез. Дони закричал. Это был не крик боли — хотя боль тоже была, — а крик узнавания. Он вспомнил, кем был. И кем стал. И разница между этими двумя людьми была такой чудовищной, что его вывернуло наизнанку. — Дони! Дони, посмотри на меня! — Боромир был рядом, его тяжёлые руки легли на плечи, встряхнули. — Ты слышишь меня? Ты вернулся? Дони поднял голову. В его чёрных глазах плескалось безумие — смесь ярости, ужаса, облегчения и чего-то ещё, чему не было имени. Он посмотрел на Боромира, потом на Аксу, которая стояла в стороне, прижав руки ко рту, по щекам текли слёзы. Потом на Фарамира — тот стоял прямо, сжав челюсти, и в его серых глазах была такая мука, что Дони на мгновение забыл о своей. — Ты, — выдохнул он, глядя на Аксу. Его голос был хриплым, сломанным. — Ты... что ты со мной сделала? Акса всхлипнула и шагнула вперёд, но Дони выставил руку, останавливая её. — Нет. Не подходи. Я... я не могу сейчас. — Дони, пожалуйста, — прошептала она. — Я не хотела... Я не знала, что оно так... — Ты не знала? — переспросил он, и в его голосе прорезалась та самая, старая, ядовитая нотка. — Ты купила кольцо у тёмного купца, надела на меня, не спросив, и не знала? Ты думала, оно что делает? Массаж ступней? Акса отшатнулась, как от пощёчины. Боромир хмыкнул — не весело, а мрачно. — Я... я думала, оно просто успокаивает, — прошептала Акса. — Я хотела, чтобы ты перестал метаться. Чтобы ты был... только моим. — И ты получила, что хотела, — Дони горько усмехнулся. — Послушную собачку. Которая виляет хвостом и выполняет команды. Ты была счастлива, Акса? Когда я смотрел на тебя пустыми глазами и повторял твои слова, как попугай? Это была любовь? Акса не ответила. Она просто стояла и плакала, закрыв лицо руками. Фарамир шагнул вперёд. — Дони, — сказал он тихо. — Она сняла кольцо. Добровольно. Это чего-то стоит. Дони перевёл взгляд на него. В чёрных глазах мелькнуло что-то — боль, благодарность, обида. Всё смешалось. — А ты, — сказал он. — Ты знал. Ты знал и ничего не сделал. — Я сделал, — ответил Фарамир. — Я нашёл книгу. Я убедил её снять кольцо. Я... я сделал всё, что мог, не навредив тебе. — Всё, что мог, — повторил Дони. — А ты мог просто... снять его? Без её согласия? Фарамир покачал головой. — Это убило бы тебя. Или свело с ума. Я не мог рисковать. Дони долго смотрел на него. А потом его плечи опустились, и он медленно, очень медленно поднялся с колен. Его шатнуло — Боромир подхватил его под локоть, но Дони мягко отстранился. — Мне нужно... время, — сказал он. — Я не могу сейчас. Ни с кем. Просто... оставьте меня. Он повернулся и, шатаясь, пошёл к двери. Акса дёрнулась было за ним, но Фарамир удержал её за руку. — Не сейчас, — сказал он. — Дай ему переварить. Дони вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Внутри него была война. Та часть, что помнила сон, кричала: «Вернись! Там было так хорошо! Там было спокойно!». Другая часть, та, что только что проснулась, орала в ответ: «Это был не ты! Ты был рабом!». Он не знал, кто из них прав. Он не знал, кто он теперь. Он знал только одно: он хочет обратно в сон. И ненавидит себя за это желание. Весь оставшийся день он провёл в своих покоях, не выходя. Он не ел, не пил, не отвечал на стук в дверь. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. В голове крутились обрывки воспоминаний — ярких, живых, его. И поверх них — пелена искусственного покоя, которую он почти физически ощущал, как привкус сладкого яда на языке. К вечеру он начал говорить сам с собой. Тихо, шёпотом. — Я — Дони. Рыцарь Алого Орла. Советник Наместника. Я бешу лордов. Я смеюсь громко. Я... я... Он запнулся. Слова казались чужими. Словно он повторял чужую биографию. — Я люблю Аксу, — прошептал он. — Или... любил? Я не знаю. Там, во сне, я любил её так, как никогда никого не любил. Но это была не моя любовь. Это была её. Вложенная в меня. Он зарылся лицом в колени и застонал. Он хотел простоты. Той самой, что была под кольцом. Никаких сомнений, никаких выборов, никакой боли. Просто быть. И ненавидел себя за эту слабость. Ночью, когда город затих, он встал, накинул плащ и вышел в коридор. Ноги сами принесли его к библиотеке. Он не знал, зачем идёт туда. Знал только, что там, среди книг и теней, есть что-то, что не изменилось, пока он спал. Дверь была приоткрыта. Внутри горела свеча. Фарамир сидел в своём кресле, но не читал — просто смотрел на огонь. Когда Дони вошёл, он поднял глаза, и в них не было удивления. Словно он ждал. — Я не мог заснуть, — сказал Дони, останавливаясь у порога. — Я тоже, — ответил Фарамир. Дони прошёл и сел в своё кресло — то самое, где сидел раньше, до кольца. Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Тишина библиотеки обняла его, как старое, знакомое одеяло. Не искусственное, как под кольцом. Настоящее. — Я хочу обратно, — прошептал он. — В сон. Там было легко. Я был счастлив. Фарамир молчал. — Ты осуждаешь меня? — спросил Дони, не открывая глаз. — Нет, — ответил Фарамир. — Я понимаю. Сон — это безопасно. Реальность — это больно. Но сон — это не жизнь. Это... отсрочка. А ты заслуживаешь жизни. Даже если она причиняет боль. Дони открыл глаза и посмотрел на него. В свете свечи лицо Фарамира казалось высеченным из мрамора — прекрасным и печальным. — Почему ты это делаешь? — спросил Дони. — Почему ты помогаешь ей? Ты же любишь меня. Ты сам сказал. Фарамир отвёл взгляд. — Потому что я дал слово. И потому что... я хочу, чтобы ты был свободен. Даже если твоя свобода уведёт тебя к ней. — Это глупо, — сказал Дони. — Возможно, — согласился Фарамир. — Но это всё, что у меня есть. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Дони чувствовал, как внутри него что-то медленно, очень медленно успокаивается. Не искусственно, как под кольцом. А по-настоящему. Словно присутствие Фарамира было якорем, который удерживал его в реальности. — Я не знаю, кто я теперь, — сказал он наконец. — Тот, во сне, был... хорошим. Послушным. Все были им довольны. А этот... этот злой, громкий, неудобный. Я смотрю на себя и не понимаю — кто из них настоящий? — Оба, — ответил Фарамир. — Ты и тот, и этот. Но тот, во сне, был не твоим выбором. А этот — твой. Со всей его злостью, громкостью и неудобством. Это ты. Настоящий. Дони долго смотрел на него. А потом его губы дрогнули — не улыбка, а её тень. — Ты всегда знаешь, что сказать, да? — Нет, — Фарамир покачал головой. — Я просто говорю то, что вижу. А вижу я человека, который только что проснулся от кошмара и пытается понять, где он. — Это был не кошмар, — тихо сказал Дони. — Это был прекрасный сон. И это хуже всего. Он встал. Фарамир тоже поднялся. — Я пойду, — сказал Дони. — Мне нужно... подумать. Один. — Понимаю. У двери Дони остановился и, не оборачиваясь, сказал: — Спасибо. За то, что разбудил меня. Даже если я пока не уверен, что хотел просыпаться. Он ушёл. Фарамир остался стоять, глядя на закрытую дверь. Его сердце колотилось где-то в горле. Дони вернулся — не к нему, но к себе. И это было началом.