Пламя под пеплом

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Цитадель жила в странном, напряжённом ожидании. Дони выходил из своих покоев, но избегал всех. С Аксой он не разговаривал — лишь коротко кивал при встрече, и в его чёрных глазах плескалась такая смесь боли и растерянности, что она не решалась приблизиться. С Боромиром перебросился парой слов — «Всё нормально, оставь меня». С Фарамиром... с Фарамиром он провёл два вечера в библиотеке, но почти не говорил. Просто сидел в своём кресле, смотрел в стену и молчал. И это молчание было для Фарамира одновременно пыткой и благословением. Акса, следуя совету Фарамира: «Дай ему пространство», держалась в стороне. Но каждый раз, проходя мимо закрытой двери Дони, она замедляла шаг и прислушивалась. Изнутри не доносилось ни звука. Это пугало её больше, чем крики. На четвёртый день Денетор вызвал Фарамира в свои покои. Это было необычно. Наместник редко звал младшего сына для личных бесед — все важные разговоры происходили на Совете или через Боромира. Фарамир шёл по коридорам Цитадели с тяжёлым сердцем, перебирая в уме возможные причины вызова. Отчёт об Итилиэне? Новости с востока? Или... Он вошёл в тёмные покои отца. Денетор сидел в своём кресле у камина, хотя огонь почти погас, и в комнате было холодно. Его лицо, освещённое лишь тусклым светом из окна, казалось ещё более измождённым, чем обычно. Глаза — тёмные, пронзительные — впились в сына. — Садись, — приказал Наместник, указывая на стул напротив. Фарамир сел. Молчание затягивалось. Денетор смотрел на него, словно читая душу — тот самый взгляд, который, по слухам, он приобрёл после долгих часов бдения у палантира. — Я слышал, — начал он наконец, и его голос был сухим, как шелест пергамента, — что мой советник Дони в последнее время... не в себе. Сначала он стал тихим и послушным — что, признаться, было приятной переменой. А теперь он снова стал... громким. Но не таким, как раньше. Сломанным. Я хочу знать, что происходит. Фарамир сглотнул. Лгать отцу было бесполезно — Денетор всегда чувствовал ложь. — Он... переживает трудное время, отец. Личные обстоятельства. — Личные обстоятельства, — повторил Денетор с оттенком презрения. — Не темни, сын. Я знаю о твоей... привязанности к этому рыжему шуту. Весь город судачит. Даже слепой видит, как ты смотришь на него. Фарамир почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он открыл рот, чтобы возразить, но Денетор поднял руку. — Молчи. Мне нет дела до того, с кем ты... проводишь время. Гондор на краю гибели, и меня мало волнуют постельные предпочтения моего младшего сына. Но меня волнует, что мой лучший советник — да, я ценю его, хоть и не показываю — превратился в тень самого себя. Это вредит моим планам. Это вредит Гондору. Денетор подался вперёд, и его глаза блеснули в полумраке. — Я знаю о кольце, — сказал он тихо. Фарамир вздрогнул. — Откуда?.. — У меня есть свои источники, — отрезал Денетор. — Дочь архивариуса — глупая девчонка, если думала, что сможет скрыть тёмный артефакт в моём городе. Я знаю, что она сделала. И я знаю, что ты убедил её снять кольцо. Это было... благородно. И глупо. — Глупо? — переспросил Фарамир. — Глупо, — подтвердил Наместник. — Ты отдал ей преимущество. Ты поклялся помогать ей завоевать его сердце. Ты своими руками толкаешь человека, которого любишь, в объятия другой. Это не благородство, сын. Это трусость. Ты боишься бороться за него, потому что боишься проиграть. Фарамир сжал кулаки. Слова отца били точно в цель — в самые болезненные, тщательно скрываемые сомнения. — Я дал слово, — сказал он глухо. — Слово можно нарушить, — ответил Денетор. — Особенно если оно дано под принуждением. Она шантажировала тебя его жизнью. Это нечестная сделка. — И что вы предлагаете? — спросил Фарамир, поднимая глаза. — Нарушить клятву? Стать клятвопреступником? Денетор долго смотрел на него. А потом сделал нечто совершенно неожиданное — он усмехнулся. Сухо, криво, но усмехнулся. — Я предлагаю тебе быть умнее, — сказал он. — Ты поклялся помогать ей. Но ты не клялся, как именно. Помощь может быть разной. Можно давать советы, которые ведут к успеху. А можно давать советы, которые... как бы это сказать... открывают ей глаза на то, что она ему не пара. Фарамир замер. Он никогда не слышал от отца ничего подобного. Денетор — холодный, расчётливый, погружённый в палантир — предлагал ему интригу. В любовных делах. — Зачем вам это? — спросил он. — Почему вы хотите, чтобы Дони был со мной, а не с ней? Денетор откинулся в кресле и прикрыл глаза. — Я не хочу, чтобы он был с тобой, — сказал он ровно. — Мне всё равно, с кем он спит. Но я хочу, чтобы он был собой. Тем дерзким, несносным, громким советником, который единственный говорит мне правду в лицо. Акса сломала его. Ты пытаешься склеить. Но если он останется с ней, она снова его сломает — может, не кольцом, так своей... правильностью. А с тобой... с тобой он, возможно, останется целым. Это выгодно Гондору. Это выгодно мне. Фарамир молчал, переваривая услышанное. Отец не был альтруистом. Он не желал сыну счастья. Он желал Гондору — полезного советника. Но впервые в жизни он помогал. Пусть из корыстных побуждений, но помогал. — Что вы предлагаете конкретно? — спросил Фарамир. Денетор открыл глаза и посмотрел на сына с чем-то, отдалённо напоминающим интерес. — Для начала — перестань избегать его. Ты дал слово не бороться за него. Но ты не клялся не быть рядом. Будь рядом. Говори с ним. Слушай его. Напоминай ему, кто он есть. А что касается Аксы... — он сделал паузу, — давай ей советы. Но такие, которые подчеркнут разницу между вами. Она не умеет принимать его таким, какой он есть. Пусть пытается — и пусть у неё не получается. А ты... ты просто будь собой. Этого достаточно. Фарамир медленно кивнул. В голове крутились мысли — противоречивые, тревожные, но с примесью странного, почти забытого чувства. Надежды. — Спасибо, отец, — сказал он, поднимаясь. — Не благодари, — ответил Денетор, отворачиваясь к окну. — Просто не опозорь мой род. И верни мне моего советника. Фарамир вышел из покоев и остановился в коридоре, прислонившись к стене. Его трясло. Отец только что дал ему разрешение — нет, приказ — бороться за Дони. Не напрямую, не нарушая клятвы, но... хитростью. Так, как это делают в политике. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. «Я стану интриганом в любви, — подумал он с горечью. — Как мой отец в политике. Я буду манипулировать ею, чтобы она проиграла. Это... это низко». Но другая мысль, тихая и настойчивая, шептала из глубины души: «Ты устал быть святым. Ты устал ждать. Ты хочешь его. И ты заслуживаешь хотя бы попробовать». Фарамир выпрямился и пошёл в библиотеку. Ему нужно было подумать. И, возможно, составить новый план.