Пламя под пеплом

Боромир сдержал слово. На следующее утро, едва рассвело, он без стука ворвался в покои Дони. Рыцарь сидел на кровати, всё в той же мятой рубахе, в которой ходил уже третий день, и тупо смотрел в стену. При виде Боромира он даже не пошевелился. — Вставай, — приказал Боромир, сдёргивая с него одеяло. — Мы едем на охоту. — Я не хочу, — глухо ответил Дони. — А я не спрашиваю, — отрезал Боромир. — Ты уже четвёртый день гниёшь в этой комнате, как старый труп. Ещё немного, и ты начнёшь вонять. Вставай, или я вытащу тебя силой. Дони поднял на него глаза. В чёрных безднах плескалась такая тоска, что даже Боромир на мгновение опешил. — Зачем, Боромир? — спросил он тихо. — Зачем мне куда-то ехать? Там, снаружи, всё сложно. Там нужно выбирать. Там... больно. А здесь... здесь тихо. Боромир сел рядом с ним на кровать и положил тяжёлую руку на плечо. — Слушай меня, — сказал он, и его голос был непривычно серьёзным. — Я знаю, что ты чувствуешь. Вернее, не знаю, но догадываюсь. Ты проснулся от сна, который был лучше реальности. И теперь ты хочешь обратно. Это нормально. Но это пройдёт. Только если ты не будешь сидеть в четырёх стенах и жалеть себя. Дони молчал. — Ты помнишь, кто ты? — продолжил Боромир. — Ты — Дони. Рыцарь Алого Орла. Ты выиграл три турнира. Ты перепил меня — меня! — на спор. Ты назвал жеребёнка в честь Хурина и заставил самого Наместника смеяться. Ты — огонь, дружище. А сейчас ты тлеющие угли. И я не позволю тебе погаснуть. Дони долго смотрел на него. А потом его губы дрогнули — не улыбка, но намёк на неё. — Ты всегда умел мотивировать, — сказал он хрипло. — Ладно. Дай мне пять минут. Через полчаса они уже скакали через ворота Цитадели. Дони был в своём старом алом дублете — том самом, который Акса считала «слишком вызывающим». Боромир, заметив это, усмехнулся про себя, но ничего не сказал. Они ехали молча, пока город не остался позади и перед ними не распахнулась равнина Пеленнора. Ветер трепал алые волосы Дони, солнце — редкое для этого времени года — золотило траву. И постепенно, очень медленно, что-то в лице рыцаря начало меняться. Напряжение уходило из плеч, взгляд становился живее. — Помнишь, как мы впервые встретились? — спросил вдруг Боромир. Дони хмыкнул. — Ты пытался меня убить на тренировочном плацу. — Ты назвал мой удар «предсказуемым, как маршрут патруля Хурина», — возразил Боромир. — Я должен был отреагировать. — И ты отреагировал, — Дони почти улыбнулся. — Сломал мне два ребра. А потом всю ночь сидел у моей постели с бутылкой вина и извинялся. — Лучшее знакомство в моей жизни, — заключил Боромир. Они рассмеялись. Смех Дони был ещё хриплым, неуверенным, но это был его смех. Не тот искусственный, под кольцом. Не тот сломанный, последних дней. Настоящий. Они охотились до вечера. Дони пускал сокола, и тот возвращался с добычей. Он кричал, подбадривая птицу, и его голос эхом разносился над равниной. Он снова стал громким. Неудобным. Живым. Когда солнце начало клониться к закату, они спешились у небольшого ручья, чтобы напоить коней. Дони сидел на берегу, глядя на воду, и лицо его было задумчивым. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что вытащил меня. — Всегда пожалуйста, — ответил Боромир, садясь рядом. — Ты мой друг. Я не мог смотреть, как ты гниёшь. Дони кивнул и замолчал. Потом, не глядя на Боромира, спросил: — Что мне делать, Боромир? С Аксы. С Фарамиром. Я не знаю, кого выбрать. Я люблю её — или мне кажется, что люблю, потому что сон был таким сладким. И я... я что-то чувствую к нему. Но я не знаю, что именно. Всё запуталось. Боромир вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. — Я не могу выбрать за тебя, — сказал он. — Но я могу сказать тебе то, что вижу. Акса любит тебя. По-своему. Но её любовь — это любовь садовника, который хочет подстричь дикий куст, чтобы он вписывался в ландшафт. Она будет пытаться сделать тебя «удобным». Может, не кольцом, но словами, взглядами, ожиданиями. Это её природа. Дони поморщился, но не возразил. — А Фарамир... — продолжил Боромир. — Фарамир любит тебя, как лес любит пожар. Он знает, что ты сожжёшь его дотла. И он готов на это. Он не пытается тебя изменить. Он просто... принимает. Со всем твоим шумом, грязью и колючками. — Он поклялся помогать ей, — сказал Дони. — Он сам мне сказал. Он дал слово, что не будет бороться за меня. Боромир хмыкнул. — Он дал слово помогать. Но он не сказал, как. И, между нами, я думаю, он уже нарушает свою клятву. В свою пользу. Дони повернул голову и посмотрел на друга с удивлением. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — Боромир поднялся и отряхнул штаны. — Просто... обрати внимание на то, что Акса будет делать в ближайшие дни. И подумай, кто мог ей это посоветовать. Он протянул руку и помог Дони подняться. — А теперь поехали обратно. Хватит с тебя свободы на сегодня. Завтра Совет, и я хочу видеть, как ты снова доводишь Хурина до белого каления. Это мой личный источник радости. Дони усмехнулся — на этот раз почти по-настоящему. — Ладно. Ради тебя — доведу. Они вскочили на коней и поскакали обратно к городу. Дони чувствовал себя... странно. Он всё ещё был разбит, всё ещё не знал, кто он и чего хочет. Но что-то изменилось. Словно Боромир встряхнул его, разбудив ту часть души, которая хотела жить. Громко. Неудобно. По-настоящему. А слова о Фарамире... они засели в голове. «Обрати внимание на то, что Акса будет делать. И подумай, кто мог ей это посоветовать». Дони не знал, что Боромир имел в виду. Но он собирался выяснить.