Полевая практика смирения

За почти три года он так и не привык писать левой рукой. К счастью, сейчас большинство писем он набирает на клавиатуре, даже листовки и объявления о собраниях, а для красивых завитушек у него есть постоянные волонтёры из приходского сообщества молодёжи. Фрэнк шутит, что половина из них в Роу влюблены. Роу говорит ему заткнуть еба… — сомкнуть уста, потому что Роу старше любого из них на добрых двадцать лет, страшен, как смертный грех, и принял церковный целибат. Господь просил о смирении и воздержании — это кюре Гвенаэль Роу предоставляет со всей готовностью. По сути, жизнь приходского священника не слишком отличается от жизни военного — строгое расписание, подчинение чему-то высшему и нахождение в этом причины открывать глаза по утрам. С последним он до сих пор испытывает проблемы. Его приход прекрасен — синеющие на горизонте горные силуэты, извилистые дороги среди виноградников и белые, идиллические овечки на фоне ярко-зелёных альпийских лугов как с картинки на освежителе воздуха. Тихое, мирное место, где половина жителей старше пятидесяти, телефонная связь ловит не везде, а основными спонсорами местной экономики являются дом обеспеченных престарелых и центр реабилитации ветеранов. Возможно, Роу немного ошибся с местом и случайно попал в церковь вместо центра реабилитации. Именно так и пошутил Фрэнк, когда впервые пересёк порог церкви на своей инвалидной коляске почти год назад — весь город стягивался, чтобы посмотреть на нового кюре. Роу даже не пришлось самому знакомиться с соседями. С Фрэнком они с самого начала сцепились, как бойцовские псины, хотя и изрядно потрёпанные. Оба бывшие военные, оба калеки, оба сбежали в глушь от самих себя — Фрэнк начинал утро с банки пива так же, как Роу — с молитвы. Роу хотелось бы верить, что он, в отличие от Фрэнка, всё-таки нашёл покой в душе. Его мать гордилась бы, узнав, что он стал священником. Или была бы разочарована — к сожалению, Роу не успел спросить до её смерти, для неё он так и остался военным, лейтенантом элитного отряда противодействия терроризму и героем. Но в его молодости матушка действительно желала для него мирного пути — он едва не стал бакалавром в области истории искусств, прежде, чем подписал первый контракт. Именно этот неоконченный бакалавриат и ускорил его путь в церковное служение. Или это было знамение божье. Роу всегда был верующим католиком — мать привила ему любовь к Богу так же, как умение находить красоту и восхищение картинами прерафаэлитов, но большую часть жизни разговор со Всевышним был для него чем-то личным. Он молился перед миссиями и ходил на исповедь, когда бывал в увольнительных и возвращался в родной город — хотя и не говорил обо всех грехах, которые ему надо было исповедовать, потому что изрядная их часть проходила под грифом секретности. Он считает, его спасло чудо — или он всё ещё нужен Господу, потому что на последней миссии, когда его отряд приказом был отправлен в ловушку, он шёл впереди и всё равно выжил. Многие из его ребят погибли на месте, разорванные взрывом. А он отделался легко — ушиб позвоночника, оторванная правая рука ниже локтя и пара новых шрамов на лице и груди. Затем было быстрое и тихое увольнение, щедрая выплата за ошибку командования и долгие месяцы реабилитации. Тот рекламный баннер сбоку сайта о побочках препаратов Роу до сих считает знамением Господним. Баннер говорил о том, что Бог любит всех своих детей, и предлагал записаться волонтёром в местную церковную программу. Он никогда не умел ждать и бездействовать. И когда оказался в увольнении со службы в свои даже-не-сорок, ему нужна была новая цель в жизни. Тот неоконченный бакалавриат и многие тихие привилегии, которые государство готово было предоставить бывшему военному, позволили ему дойти до рукоположения в сан всего за два года. Тихий и сонный приход не был бы пределом мечтаний для многих священников, но для Роу подошёл идеально. Пару-тройку раз в месяц он проводит похороны — в основном для дома престарелых, если семья почившего не приглашает собственного семейного священника. Дважды за год венчал новобрачных, ежедневно проводит мессу, иногда помогает местной молодёжной церковной группе и принимает прихожан в любое время, когда церковь открыта или те решаются постучать в дверь его небольшого дома. За последний год он научился профессионально успокаивать рыдающих старушек. Несколько раз в неделю — исповедь. Исповедальня вызывает у Роу глухое раздражение, но его приходская церковь признана историческим и культурным наследием, поэтому здесь старые, тёмные деревянные коробки исповедален с резной решёткой между священником и прихожанином. С одной стороны, Роу легче слушать о чужих горестях и мелких прегрешениях, не думая о том, что его лицо слишком «каменное» — ему не раз говорили это за время обучения и регулярно напоминает его духовник. Кюре должен сочувствовать и выражать поддержку, а не сидеть с мордой кирпичом. С другой, он упирается коленями в дверцу, и его изношенные службой и травмами суставы ноют, когда он сидит так слишком долго. Сегодня — в четверг — на мессе было всего чуть больше десятка людей, и в основном это местные пожилые дамы, для которых церковь является ещё одним кружком по интересам, вроде вязания и цветоводства, и поводом выгулять новые платья. Роу иногда с усмешкой думает, не грех ли это тщеславия со стороны престарелых кокеток? Но большинство из них подкармливают его пирогами, поэтому он готов им это простить. Одна из таких дам — мадам Мартин, семидесятилетняя вдова и владелица самых пышных роз в округе — сейчас завершает исповедь. Она подробно рассказывает о своей зависти к мадам Ришар, у которой самые пышные хризантемы, и неизвестно, чьим цветам отдадут предпочтение на летнем фестивале в этом году. Среди других грехов — поедание мясного пирога в воскресенье, грубые слова по отношению к соседскому коту, подравшему свежую краску на её калитке, и плотские мысли о полуголом от жары настройщике телекоммуникаций, который чинил антенну в доме напротив. Блестящие от пота плечи настройщика она описывает с такой поэтичностью, что Роу невольно усмехается. Мадам Мартин явно читает любовные романы. — Скажите мадам Ришар, что её цветы хороши, и пусть это будет вашим покаянием в зависти. А плотские мысли — в вашем возрасте, мадам, это не грех, не думаю, что Господь станет строго судить вас за любовь к красоте Его творений. Идите с миром. Шурша юбкой, мадам выбирается из исповедальни. На сегодня она последняя, и Роу позволяет себе немного расслабиться, наклоняется вперёд, кулаком растирая поясницу под сутаной. Затем кладёт ладонь на колено, согревая сустав. Сейчас ему надо подняться и выйти, а не вывалиться, как мешок с навозом. Через решётку раздаётся хмыканье. Роу дёргается и выпрямляется. Неужели он не заметил, как кто-то ещё вошёл? — Кто… Приветствую вас, — исповедальня стоит в тёмном углу, так ещё и решётка внутри почти глухая, и Роу видит только смутный силуэт. — Я должен покаяться во грехах вам, господин кюре? Эта интонация прошивает его, как ток по позвоночнику. Слишком похоже на кого-то, кого он пообещал себе забыть, но если бы это действительно был… Тот ублюдок, то он бы вошёл в двери церкви с целой речью о своём презрении к Роу. Должно быть, просто похож. Роу сегодня слишком много вспоминал прошлое. — Для начала перекреститесь. Да будет Господь в сердце вашем, чтобы искренно исповедать грехи свои. Как давно была ваша последняя исповедь? — выученные фразы приходят на помощь. Иногда в церковь заносит тех, кто навещает близких в доме престарелых или центре реабилитации, и, должно быть, это кто-то из таких заезжих. — Не помню, господин кюре. Годы? — протяжный, с ленивой интонацией голос тонет в глухих деревянных стенках. Роу сжимает зубы. У него болит спина и в нём поднимается старый, знакомый, как вторая кожа, гнев. На который он не имеет права. Не на случайного человека. — Господь приветствует своих детей, кто желает исповедоваться, сколько бы времени не прошло. Расскажите мне. — Понимаете ли, господин кюре, меня пожирает гнев. Гнев — и желание человека, который не заслужил даже моего взгляда. Он груб, горделив и слеп, он раздражает меня — он легко может сделать мне больно. И мне нравится это, господин кюре. Мне нравится, когда он смотрит на меня, как бешеный пёс, которого душит цепь… Вы здесь? Вы слушаете меня? Роу сжимает пальцы на колене. Чужой голос обвивает его горло, как шёлковая удавка, и он с трудом выдавливает из себя слова: — Я здесь. Продолжайте. — Как скажете, господин кюре, — он слышит звук, как пальцы скользят по завиткам решётки. Шорох. Лёгкие удары о дерево. — И всё же я хочу этого человека. Я хочу вырвать стон из его горла. Я хочу заставить его предать все свои клятвы. Я хочу, чтобы он не мог думать ни о ком, кроме меня, и я так сильно, так сладко зол на него, потому что он думает, что может от меня сбежать. Понимаете меня? — Заткнись. Замолчи, блять. По ту сторону решётки так тихо, что не слышно даже дыхания. Или Роу не слышит его из-за бьющегося в ушах пульса. Когда тот затихает достаточно, чтобы Роу начал различать собственные мысли, он вскакивает — бьётся головой о верх исповедальни — и делает два шага до другой стороны. Дверцу распахивает рывком — та жалобно скрипит и повисает на одной петле. Другая сторона исповедальни пуста. Слабый отблеск солнца лениво ложится на сидение. Блять. Роу чувствует опустошающее изнеможение, которое застилает собой даже растерянность — неужели у него галлюцинации? И ему надо починить дверцу. Одной рабочей рукой и ублюдским протезом. Или придётся вызывать плотника и объяснять его, кто тут так расчувствовался. — Прости меня, Господи, за мой гнев и страх… *** К следующему утру Роу возвращает чистоту своему разуму. Через десять минут ему идти на мессу — он рассеянно смотрит на белые капсулы на ладони. После травмы и отставки он должен был наблюдаться у психиатра. Затем — психотерапевт, к которому он обязан показываться хотя бы раз в месяц. И таблетки. Препараты и дозировки его врач подбирает все эти годы, постепенно снижая — что-то про то, что его тело и мозг не привыкли жить в покое после более чем полутора десятилетий службы. Последняя смена таблеток была несколько дней назад — и дозу надо или поднять, или убавить. Говорить об этом со своим мозгоправом у него никакого желания. Роу глотает их насухую, поправляет столу по армейской привычке к порядку формы и выходит на мессу. К счастью, пятница — ещё один спокойный день, и он ведёт службу на автомате, не слишком задумываясь, и невольно ищет взглядом по церковным скамьям и теням колонн знакомый силуэт. Крестится — обрубком руки. Когда он выезжал на экзамены во время обучения на священника, духовники спорили, что оскорбительнее — креститься протезом или левой рукой. У него есть протез, но большую часть времени Роу оставляет его в ящике — он так и не сжился с этим куском пластика, обеспеченным ему государственной программой поддержки военных. Фрэнк с видом великой мудрости говорит, что Роу «не принял свою новую жизнь», и пусть попрактикует смирение гордыни. После мессы Роу проходит к выходу мимо исповедальни — сегодня он не готов туда вернуться, и к счастью, он и до того не каждый день проводил исповеди, так что достаточно раскланяться с прихожанами, выслушать благодарности и пожелания доброго дня. Ему любезно придерживают дверь, и Роу сжимает зубы, но кивает. Он однорукий, а не беспомощный. Он вполне способен зажать Библию локтем и самостоятельно потянуть дверную ручку. Можно было бы послушать сплетни, ища новое — знакомое по старой жизни — имя, но он не находит в себе сил. Что хуже — найти или не найти? Солнце ласковым теплом ложится на его лицо. Роу глубоко дышит — из церковного сада доносится сладкий запах яблоневых цветов. Он совсем размяк и расклеился. Дальше по улице разносится шум двигателя, разбивая сонную тишину, и он невольно улыбается — последняя пятница месяца, конечно. Мотоцикл, расписанный фиолетовым и зелёным, делает петлю по парковке церкви, и всадница салютует ему рукой. Роу в ответ кивает. С Лоан они познакомились, когда та заявилась на мессу посмотреть, о каком же «святоше» твердит её приёмный отец. Заплетённая в афро-косы, затянутая в кожанку и узкие джинсы, она торчала посреди его паствы, как репейник посреди розария, и после службы хлопнула его по плечу и позвала выпить. И спросила, можно ли священникам пить что-то, кроме церковного вина. Иногда она напоминала Роу Вержбовски — капрала из его прежнего отряда — своей неуёмной любовью к тупым шуткам и грубоватыми проявлениями любви. Лоан всегда приезжает на последние выходные месяца, чтобы навестить Фрэнка, вытащить Роу на обед и «подышать свежим воздухом», которого не хватает ей в Париже, по-видимому. — Поздний завтрак, Ваше Высокопреосвященство? — он уже устал её поправлять, что он не кардинал, а просто кюре в глухом углу, и только кивает. На главной улице городка есть закусочная, которая очень гордится «аутентичной сельской кухней». В глубине меню стыдливо прячется говяжий бургер, и Роу всегда берёт себе его, а Лоан заказывает жюльен и бокал светлого пива с местной пивоварни. Роу, как всегда, отказывается и берёт себе крепкий кофе. Господь не требует от него трезвости, но таблетки — да. — Как вообще дела в доме божьем? — за более чем год знакомства он, кажется, выслушал уже все возможные каламбуры про церковь, но Лоан в перерывах тренируется в создании новых. — Твоими молитвами стоит. Что, мир, идиллия и старушки, лучше про себя расскажи, — про вчерашнюю встречу, то ли настоящую, то ли привидевшуюся, Роу не упоминает. Лоан знает многое о его жизни до сана — в основном потому, что у Фрэнка язык за зубами не держится, — но некоторые части объяснить слишком сложно, и это то, что останется между Роу, его духовником и Господом Богом. Гораздо интереснее слушать про Лоан. Она работает спасательницей при центре катастроф, и это изумительно идёт ей, вместе с ездой на мотоцикле и занятиями городским паркуром. Она горит так ярко — Фрэнк однажды поделился после лишней кружки пива, что боится, не сгорит ли она в своём желании опасности и риска. Роу ответил ему, что любая попытка запрета не остановит её, а лишь заставит замолчать и полезть ещё дальше, чтобы доказать себе и всем вокруг. В конце концов, контрактные военные тоже жили на жажде опасности и признания, им ли с Фрэнком не знать. Лоан рассказывает о новичке-стажёре — прислали к ним по программе перевоспитания трудной молодёжи, парень угрюмый, но такой ловкий, что побил в нормативах большинство «старичков». Не саму Лоан, конечно, но она тоже будет стараться усерднее, и она уже пригласила новичка в свой клуб паркура — парню надо дать больше свободы… Роу слушает, позволяя её голосу убаюкивать все свои тревоги. — . и у нас есть вакансия в отделе работы с молодёжью, тебе бы подошло, военный опыт только приветствуется. Единственная причина, почему они с Лоан ссорятся — её убеждённость, что Роу не место здесь. Они с Фрэнком удивительно похожи для людей, не имеющих ни капли общей крови. — Хватит. Я доволен своим положением и служением Господу. — Да что хватит, Роу! Ты гниёшь здесь. Я не говорю тебе перестать верить, просто — сколько пользы ты тут приносишь? Если ты так нужен своему богу, так иди и делай что-нибудь, а не зарывай себя здесь, среди стариков! — Лоан вспыхивает, как фейерверк. От хлопка её ладони пена с края кружки проливается и ползёт по столешнице. — Я сказал, хватит, — Роу откидывается на спинку тяжело скрипнувшего стула и неловко складывает руки на груди. Почти три года — а всё ещё непривычно. — Кому я нужен там? Не думай, что все подряд так и хотят забрать калеку с больной башкой. Первые недели после взрыва он проводил больше времени в беспамятстве, чем в сознании. Отсутствующая рука болела — и только она, всё остальное было под густым коктейлем препаратов. Потом потянулась череда жалельщиков — бывшие сослуживцы отводили глаза, мямлили соболезнования и «ну, повезло тебе». Повезло, блять. Повезло. Роу должен был остаться под теми завалами бетона вместо со своими ребятами — или вместо них, потому что должен был, как их командир, усомниться в ёбаном приказе. Но ему, блять, повезло оказаться списанным калекой. Нахуй он тогда всех послал знатно. Если бы он захотел, ему нашли бы непыльную работку при штабе, с которой бы справился даже однорукий идиот, но смотреть на знакомые лица было невыносимо. Прежняя слава обернулась другой стороной. Чужой жалости он не выносил. Так что он сбежал так далеко и тщательно, как только сумел — даже номер телефона сменил. Жил в старом родительском доме, который отец купил под старость для себя и матери, выезжал только к врачам и на экзамены — к счастью, учиться можно было дистанционно. До местной церкви можно было дойти пешком. Приход просто стал для него сменой одного глухого угла на другой. Он знает, что, если бы Хуан Райнер хотел, он бы Роу и на дне океана отыскал. Так что Роу позаботился, чтобы тот не хотел. Потому что Хуан Райнер был — и есть, Роу надеется — во всех отношениях примечательным ублюдком. Штабная крыса, слишком много мнящая о себе — он сопровождал отряд, как особо блядская маркитантка, годами, отвечая за снабжение ресурсами и логистику. Мелькал среди формы, как райская птица, и сплёвывал яд, как змея. Перед той, последней миссией, Роу поцеловал его, прижав к столу в кабинете, и получил синяки от пальцев на рёбрах там, где его притягивали к себе в ответ. До этого они многие годы ссорились «как старые супруги», вместе пили, когда Роу решал провести увольнительную в соседнем городе, а не уезжать в родной, и ненавидели друг друга напоказ всей базе — солдафон и штабная крыса. На его гнев Хуан отвечал своим — тоньше и острее, и после каждой ссоры Роу чувствовал себя так, будто каждый нерв в его теле подожжён. Он скучает по этому. Он скучает по ублюдку. Он собирался позвать его выпить — на этот раз в хорошем ресторане и с продолжением где-нибудь в номере отеля, зная что этот мудак не согласился бы ни на что меньше люкса. Потом Хуан заявился к нему в палату, сел на край кровати, и стал разглагольствовать о глупости своих подчинённых так, будто ничего не произошло. Роу стерпел. Ко второму такому визиту, когда его разум был гораздо яснее, и он не засыпал каждые пять минут, а его перспективы уже стали очевидны, он позаботился о том, чтобы послать Хуана к чёрту. Потому что Хуан Райнер был — и есть — очень, очень гордым ублюдком, и он мог ответить на гнев Роу, даже пожалеть его, но не на унижение. Роу не помнит и половины того, что говорил, но там было и про «жаждущую внимания блядь», и про «не притворяйся, тебе не нужен калека», и про «секс из жалости»… Это до сих пор горчит на языке Роу. Он позаботился о том, чтобы Хуан закрыл дверь его палаты и никогда, никогда не возвращался. Потому что, несмотря на весь его ум, тот почему-то решил привязать себя к калеке, когда он заслуживал кого-то гораздо лучшего. Господь был милостив, дав Роу новый путь в жизни, и тот не соступит со спасительной тропы. Роу моргает и возвращается в реальность, где Лоан разочарованно смотрит на него через стол. Пиво капает со столешницы. Роу усилием расправляет сведённые напряжение плечи и нарушает глухую тишину: — Вчера одна старушка засмотрелась на разнорабочего и пришла исповедоваться. Лоан позволяет ему эту смену темы. *** В спальне Роу на стене висит большое деревянное распятие, такое старое, что детали лика Христова почти неразличимы. Оно осталось от предыдущего священника, и Роу не стал его снимать — он практически не изменял дом под себя, военные базы лишили его привычки к комфорту, а необходимость просить о помощи с ремонтом утомляла. Перед распятием он совершает вечерние молитвы. Он платит одной из прихожанок за уборку дома, так что пол чисто вымыт и выметен, когда он становится на него коленями. Дерево нагрето за день. — Прошу тебя, Господи, о терпении и силе быть смиренным… Разными словами, он просит об одном — о возможности принять покой и перестать тосковать по утерянному. Когда колени начинают болеть нестерпимо, Роу оканчивает молитву и ложится в постель. Протягивает руку к телефону и ставит будильник — завтра месса на полчаса позже, чем в будни. Поддавшись порыву, открывает приложение со священными текстами — в его детстве, мать искала знаки в Писании, открывая то на случайной странице. Его собственная Библия осталась на столе, он ничего не держит у постели по старой армейской привычке. «Любовь терпелива, добра, неревнива, нехвастлива. Она не раздувается от гордости, не ведёт себя неподобающе, несебялюбива, нераздражительна, не считает свои обиды, не радуется недоброму, а вместе с другими радуется правде. Она всегда защищает, всегда верит, всегда надеется, всегда терпит. Любовь никогда не кончится…» Он заставляет себя дочитать предложенную цитату до конца, хотя текст отдаёт болью за глазами и в сжатых челюстях. Потом — гасит экран, оставляет телефон у ножки кровати и лежит, слепо глядя в темноту потолка, прорезаемую редкими полосами света от проезжающих машин. Любовь, блять, нераздражительна. Тогда хорошо, что он не любил. Прости, Господи, за гнев и сквернословие… Сон не берёт его полностью — Роу то проваливается в дремоту, то просыпается, и в одной из таких вспышек ясности он понимает, что кто-то сидит на краю постели. — Стало легче, лейтенант? На этот раз он не чувствует ни страха, ни гнева — только усталое принятие. Это ещё один кошмар, вроде те, что снились ему в больнице в первые месяцы и которые мозгоправы заглушили таблетками. — Ты не настоящий. — Конечно не настоящий. Неужели я захотел бы тебя после того, как ты сам меня выгнал? Ваши старания достойны всяческих похвал, лейтенант, я видеть вас не желаю. Вопреки словам, силуэт придвигается ближе. Неверный свет скользит по золотистым волосам, бордовому рукаву рубашки. — Я знаю, — он протягивает единственную руку и касается ладонью гладко выбритой скулы. Трогает маленький шрам на щеке — ровно там, где он помнит. Свет выхватывает светло-зелёные, прозрачные и холодные глаза. Хуан точно такой же, как Роу помнит его три года лет назад. Как он должен выглядеть сейчас? Он чуть старше самого Гвенаэля. У него должны быть тонкие морщинки у глаз, где он постоянно щурился, избегающий носить очки и неспособный носить линзы без сухости в глазах. Появились ли у него первые нити серебра в волосах? Он их закрашивает? Роу скучает так, что это ощущается, как боль. — Тебе не идёт сутана. У него вырывается глухой, горький смешок. Даже в собственном кошмаре ему говорят об этом. — А что, по-твоему, мне идёт? В форму уже не влезу. — Я бы сказал, что ничего. Знаете, когда вы нравились мне больше всего, лейтенант? — тональность меняется так резко, что это похоже на удар. Фигура двигается — приподнимается, перекидывает ногу через бёдра Роу и опускается весом. Между ними только тонкое летнее одеяло, бельё и немного одежды. Эта небольшая в общем-то тяжесть выбивает из Роу дыхание. Если это кошмар, то пусть он длится вечно. Если это искушение Господне, то он слаб и неспособен держать своих обетов. — Когда? — под пальцами, где он сжимает их на чужом бедре, мягкая, изношенная по форме тела кожа. Ублюдок часто носил такие брюки, подчёркивавшие его задницу совершенно греховным образом. — Когда смотрел на меня с желанием. На меня и только на меня, — в ласке, чужие пальцы проходятся по шее Роу, ответным жестом обводят борозды шрамов. На Хуана смотрели все. До некоторых он снисходил в ответ — череду его любовниц и любовников можно было выстроить вокруг базы кольцом, и то пошло бы на второй круг. Для них он был льстивым, очаровательным, даже щедрым — и они не задерживались у него дольше, чем на пару месяцев. С лейтенантом Роу он спорил и пил долгие годы, прежде, чем ответить на поцелуй. — Нахуй тебе нужен безработный калека, — ласкающая рука на шее сжимается, короткие ногти впиваются в кожу. Роу дышит с усилием, заставляет себя не сжимать в ответ пальцы на бедре. Хуан наклоняется над ним — нависает, закрывая собой потолок и видимый край распятия. — Зачем-то был нужен, если я пришёл. А ты выгнал меня, решив за нас обоих. Вы же тоже хорошо знали меня, лейтенант, и знали, как меня разочаровать. Хуан всегда был худощавым, но сейчас это большая тяжесть, чем Роу может вынести. Тот движется на бёдрах, давя на растущее возбуждение. Все эти годы Роу даже не думал о своём члене дольше, чем надо для того, чтобы поссать и помыться — и боль, и таблетки здорово отбили возбуждение. Целибат был лёгким. Он просто не подвергался искушению. — Прости, — произнести это тяжело, даже в кошмаре, и не из-за давящих на горло пальцев. — Я хотел, как лучше. — Ты, конечно, знаешь, как лучше, — в этом презрительном смешке эхо многолетних перепалок, и Роу почти скулит от тоски. Пальцы сползают с его горла, легко царапают грудь, откидывают край одеяла. — Убери. Прости, Господи, ибо я грешен… Он сбивает одеяло в комок у своих ног — неудобно одной рукой, но Хуан не помогает — только отстраняется и смотрит. Роу смотрит в ответ — пробегающие полосы света выхватывают молочную, нетронутую кожу. Он так и не узнал, что на самом деле у Хуана под одеждой. Следы? Шрамы? Татуировки? Ничего, потому что некоторым людям не нужно было лезть в самое пекло, чтобы чувствовать себя живым? В медленной, мучительной ласке Хуан вытягивается вдоль его бока на узкой кровати в доме приходского священника. Сейчас сама мысль о сане и церкви кажется странной, будто это чья-то чужая жизнь, на которую Роу смотрит через стекло. Действительно, он так и не сросся с сутаной. Тело Хуана кажется обжигающим — Роу неловко поворачивается на бок и привлекает его к себе целой рукой. Ему позволяют это. Они лежат, прижавшись друг к другу, как ложки в наборе или патроны в магазине. — Я скучаю по тебе, — проще сказать это, закрыв глаза и сжимая чужую талию. Роу чувствует жёсткий край ребра. — Я надеюсь. Было бы обидно, если бы так просто меня забыл, — ответное прикосновение лёгкое, движущееся вдоль бока Роу. Чужие пальцы обводят выступ тазовой кости. Сейчас прежние рубашки Роу, оставшиеся со времён службы, висят на нём мешком — он сильно похудел за эти годы, потеряв значительную часть мышц. Конечно, он старается поддерживать себя в форме и здоровье, но это не военная муштра. — Хер тебя забудешь. В ответ доносится только смешок — и горячее, влажное прикосновение на щеке. Роу не понимал, что плачет, пока Хуан не собрал слезу губами. На спину он переворачивается, повинуясь чужому жесту, легко и с готовностью. Они вновь там, где начали — Хуан нависает над ним, в ореоле золотых волос и с пронзительными глазами. Возбуждение чувствуется как мучительная, медленная волна, затапливающая тело. Когда он последний раз хотя бы дрочил? Чужие пальцы смыкаются на его члене, и волна вымывает из головы любые мысли. Хуан медлит. Он ласков до издёвки, и Роу бессильно цепляется пальцами за простыни, за его бедро, но не торопит. Это мучительно. Это лучшее, что с ним случалось. Каждое медленное, плотное движение руки на члене посылает горячую волну прямо в его позвоночник. Второй рукой Хуан ласкает себя. У этого ублюдка даже член изящный, с аккуратно подстриженными светлыми волосами у основания. Косточка запястья манерно выставлена, когда он дрочит себе в том же темпе. Одинаковые движения, будто они двигаются вместе, будто… Три года воздержания — долгий срок, и Роу сдавленно скулит, начиная толкаться бёдрами в руку. Он хотел бы растянуть этот момент, но… Он не может больше держаться. Оргазм вспыхивает белым в зажмуренных глазах, как граната, и Роу бессильно падает на влажные от пота простыни. Он хрипло, шумно дышит, приходя в себя. Нащупывает рукой чужое, колено, чтобы сжать — убедиться, что Хуан ещё здесь. Тело кажется тяжёлым и безвольным, как будто он снова под обезболивающими, и Роу не замечает, как проваливается в плотное забытье. Будильник вырывает его из сна через мгновение. Потолок белый, и утренний свет заливает комнату, бликуя на лакированном дереве распятья. Роу слепо смотрит на то несколько секунд, а затем сжимает в ладони всё ещё трезвонящий телефон. Блять. Его постель ожидаемо пуста. В комнате нет резкого, удушливого запаха одеколона, которые всегда облаком тащился за Хуаном. И — да, блять, он кончил в трусы, как пубертатный подросток. На автомате, Роу поднимается, принимает душ, смотрит на таблетки в ладони и ссыпает их обратно во флакон. После мессы он всё-таки позвонит своему мозгоправу. Перед распятием он медлит, всё ещё голый и мокрый, но не готовый натянуть на себя сутану, а затем открывает поисковик на телефоне и диктует — «процедура отказа от сана католицизм». Ему надо поговорить со своим духовником. Прости, Господи, ибо нет во мне ни терпения, ни смирения служить тебе, как пастырь, но я найду какой-нибудь другой способ быть полезным. А затем он завершит служение, передаст приход какому-нибудь другому несчастному, соберёт вещи, выдержит подъёбки и одобрение Лоан, попрощается со старым пьяницей Фрэнком и поищет нынешний контакт Хуана Райнера. Ему придётся очень, очень долго извиняться и унижаться, но… Роу попробует.