Алтарь забытых мечтаний

Рассвет едва тронул край неба бледно‑розовой каймой, когда Балдуин вышел из палатки. Воздух был пронзительно свежим, но король едва ощущал его — всё его внимание поглотила картина, открывшаяся у походного костра. К лагерю приближался всадник. Конь шёл медленно, будто чувствуя груз на спине. В руках Онфруа бережно держал безжизненное тело — окровавленные волосы, бледное лицо, рука, безвольно свесившаяся с седла. Балдуин шагнул вперёд, и земля будто качнулась под ногами. — Маргарет… — выдохнул он, и голос прозвучал непривычно тихо, почти беспомощно. Онфруа остановил коня. Его лицо было измождённым, но взгляд — твёрдым. Он осторожно передал Маргарет в руки подоспевших воинов, затем спешился. — Она жива, — сказал он, опережая вопрос, который уже дрожал на губах короля. — Но истощена. И ранена. Балдуин опустился на колени рядом с неподвижной фигурой. Его пальцы коснулись её запястья — пульс был слабым, но ровным. Он провёл рукой по её лицу, смахивая пряди волос, прилипшие к коже. — Что случилось? — спросил он, не поднимая взгляда. Онфруа глубоко вдохнул, словно собираясь с силами, и пока Маргарет переносили в палатку, он коротко, без прикрас, поведал Балдуину всё: — Она убила Ги де Лузиньяна. Лично. За вас. За те дни в темнице. Он ранил её — вот здесь, в плечо, — но она даже не дрогнула. Сражалась дальше, со мной плечом к плечу. Безжалостно. Я видел, как падали сарацины под её мечом. Она не отступала, пока не потеряла сознание. Балдуин слушал, не отрывая взгляда от входа в палатку. В груди что‑то сжималось — не только от тревоги, но и от странного, острого чувства, похожего на гордость и вину одновременно. — Почему ты не остановил её? — наконец спросил он глухо. — Я пытался, — ответил Онфруа ровно. — Но она не слушает приказов, когда речь идёт о жизни других. Вы это знаете. Король закрыл глаза. Да. Он прекрасно знал. Тиберий уже ждал с травами, водой и инструментами. Аккуратно разрезал ткань на её плече, обнажил глубокую, но не смертельную рану. Балдуин стоял рядом, наблюдая, как кровь смывают отваром, как накладывают повязку. — Ей нужен отдых, — сказал Тиберий, закончив. — И покой. Онфруа кивнул и вышел. Тиберий последовал за ним, оставив короля наедине с Маргарет. Балдуин опустился на скамью рядом с ложем. Его руки ещё дрожали после рассказа Онфруа. Он осторожно коснулся её ладони — холодная, но живая. — Ты всегда делаешь то, что считаешь правильным, — прошептал он. — Даже если это убивает тебя. Вдруг её пальцы сжались вокруг его руки. Он вздрогнул, поднял взгляд — Маргарет открыла глаза. Взгляд сначала был туманным, но быстро прояснился. — Балдуин?.. — лекарша сразу же резко села, как только очнулась, будто до сих пор на поле боя. Но тут же зашипела от боли, и Балдуин почти силой положил ее обратно. — Не двигайся, — предупредил он, потянувшись к чаше с водой. — Ты не на поле боя, ты в безопасности. В моей палатке. И я.. — Мне нужно зашить рану, — перебила она, снова садясь резче, чем следовало. — А не слушать твои нравоучения. Он замер, глядя, как она тянется к сумке с инструментами. — Ты ещё слаба, — попытался возразить он. — А ты ещё бледнее меня, — отрезала она, доставая иглу и нить. — Так что не мешай. Балдуин хотел было что‑то сказать, но она уже смачивала иглу в спирте. Её движения были точными, несмотря на усталость. — Ты могла бы просто лежать, — пробормотал он, наблюдая, как она продевает нить. — Могла бы, — согласилась она, прикусывая губу от боли, когда игла вошла в кожу. — Но тогда кто‑то решил бы, что я сдалась. — Я не считаю тебя слабой. — А я и не нуждаюсь в вашем одобрении, — усмехнулась она, затягивая узел. — Просто не хочу оставлять работу на других. Он молчал, глядя, как она продолжает шить — быстро, уверенно, будто делала это тысячу раз. — Ты могла погибнуть, — сказал он наконец. — Но не погибла, — ответила она, отрезая нить. — Потому что умела сражаться. И потому что ты жив. Её взгляд встретился с его. В нём не было ни жалости к себе, ни страха. Только холодная ясность. — Это того стоило. — добавила она тише. Балдуин долго смотрел на неё. Потом медленно поднял руку, коснулся её плеча — осторожно, будто боялся причинить боль. — Спасибо, — произнёс он просто. — За всё. Она хотела что‑то ответить, но усталость взяла верх. Глаза закрылись, голова склонилась. Он подхватил её, уложил на ложе, накрыл одеялом. — Спи, — прошептал он, убирая прядь волос с её лица. — Теперь я здесь. И в этот миг, среди запаха трав и крови, он понял: она не просто лекарь. Не просто союзник. Она — его сила. Его напоминание, что даже в самой тёмной битве есть свет. А он… теперь он тоже должен стать её опорой. Даже если для этого придётся сражаться не мечом, а терпением. ... Через пару часов, когда девушка проснулась, в углу палатки сидели Тиберий и Балдуин, обсуждая стратегию войны – тихо, чтобы не разбудить её. Маргарет распахнула глаза — резко, будто вынырнула из тёмной воды. Несколько мгновений она лежала неподвижно, привыкшая к полумраку палатки, к запаху трав и крови, к тупой боли в плече. Затем села – слишком резко. — А вот и наша героиня на белом коне! — с лёгкой усмешкой произнёс Тиберий, поднимая взгляд от карт и свитков. — Неужели проснулась? Маргарет прищурилась, отыскивая его фигуру в углу. Увидев обоих — и Тиберия, и Балдуина, склонившихся над планами войны, — она хмыкнула. — Если я героиня, то ты, Тиберий, мой верный оруженосец. Только вот меча тебе в руки не дам — порежешься. Тиберий рассмеялся, а Балдуин лишь покачал головой, сдерживая улыбку. — Как ты себя чувствуешь? — спросил король, делая шаг к её ложу. — Жива. Это уже больше, чем я ожидала, — ответила она, ощупывая повязку на плече. — Но если вы оба надеетесь, что я теперь буду лежать смирно и пить отвары, то разочарую: мне нужно знать, что происходит на поле боя. Тиберий переглянулся с Балдуином, затем снова посмотрел на Маргарет. — Ты всегда так нетерпелива. Даже когда едва можешь поднять руку. — Потому что пока я лежу, кто‑то может умереть. А это не входит в мои планы. Она попыталась встать, но король твёрдо удержал её за плечо. — Где Онфруа? — спросила она. — Мы сражались плечом к плечу… Я помню, как он прикрывал меня от удара. Где он сейчас? — Онфруа принёс тебя почти мёртвую, — произнёс он тихо. — А потом сразу уехал обратно. На войну. Маргарет замерла на миг, затем усмехнулась — коротко, горько. — Конечно, уехал. Потому что бой не ждёт. Как и я. — Ты говоришь так, будто война — это твой долг, а не моя забота. — Война — забота всех, кто хочет жить, — ответила она, откидывая волосы со лба. — А мой долг — чтобы эти «все» не умерли раньше времени. Он хотел что‑то возразить, но она подняла руку — мягко, но непреклонно. — Не спорьте. Лучше помогите мне встать. Мне нужно проверить раненых. Балдуин смотрел на неё — на бледное лицо, на дрожащие пальцы, на решимость в глазах — и понимал: она не отступит. Не ради славы, не ради приказа. Ради тех, кого ещё можно спасти. Он молча подал ей руку, помог подняться. — Ты до невозможности упряма, — сказал он, поддерживая её за локоть. — Даже упрямее, чем вы думаете, — ответила она, делая первый шаг. — Но это не слабость. Это — жизнь. А война не ждёт. Тиберий вздохнул, сложил карты и подошёл ближе. — Ты тоже не ждёшь, вижу. Но даже героям нужен отдых. Иначе кто будет спасать остальных, если ты свалишься от истощения? — Я не герой, — жёстко ответила она, выходя из королевской палатки — Я просто лекарь. И моя работа — быть там, где нужны мои руки. ... Солнце клонилось к закату, окрашивая полотнища лечебных палаток в багряные тона. Воздух, ещё днём пронзительно‑свежий, теперь пропитался тяжёлым запахом крови, трав и пота. В палатке, где трудилась Маргарет, царил сдержанный гул: стоны раненых, шёпот санитаров, скрип деревянных ложе. Маргарет двигалась между рядами, едва держась на ногах. Её собственная рана ныла, каждое движение отдавалось тупой болью в плече, но она не позволяла себе замедлиться. В руках — миска с отваром, в зубах — зажата чистая ткань, которую она тут же смачивала и прикладывала к ранам. — Не ёрзай, — бросила она воину, который попытался приподняться. — Если снова разойдётся шов, я тебя сама прибью. И сарацинам не понадобится. Воин слабо улыбнулся, но тут же сморщился от боли. — Вы… всегда так ласковы, госпожа лекарь? — С теми, кто не слушает, да. Лежи смирно. Она наложила повязку, закрепила её, затем перешла к следующему. Её пальцы, несмотря на усталость, действовали с привычной точностью: ощупать края раны, промыть, обработать, перевязать. Когда солнце уже коснулось горизонта, в палатку вошёл Балдуин. Он остановился у входа, молча наблюдая за тем, как Маргарет склоняется над очередным раненым, как её руки, окровавленные и дрожащие, продолжают работать. Она не заметила его сразу. Только когда закончила смачивать последний бинт, подняла голову — и встретилась с его взглядом. — Ваше величество, — произнесла она без особого почтения, вытирая руки о грязную ткань. — Вы что‑то хотели? Или просто любуетесь моим трудом? Балдуин шагнул ближе, не отвечая на колкость. — Ты должна отдохнуть. Ты сама едва стоишь. — А они должны жить, — отрезала она, не глядя на него. — И пока я могу стоять, я буду это делать. Он замолчал, наблюдая, как она снова наклоняется к раненому, как её пальцы осторожно проверяют повязку, как она что‑то тихо говорит воину — то ли инструкцию, то ли шутку, потому что тот слабо улыбается. Балдуин подошёл к ней вплотную. Его голос звучал тихо, но твёрдо: — Если ты упадёшь, кто будет их лечить? — Тогда вы найдёте другого лекаря, — ответила она, не отрываясь от работы. — Но пока я здесь, терпите меня. Он хотел возразить, но в этот момент раненый, которого она только что перевязывала, тихо произнёс: — Госпожа… спасибо. Я думал, что уже не увижу рассвет. Маргарет на миг замерла, затем мягко коснулась его плеча. — Увидел. И ещё увидишь. И даже не вздумай снова лезть под меч, пока я не разрешу. Воин кивнул, закрывая глаза. Балдуин стоял рядом, глядя на неё — на её бледное лицо, на дрожащие пальцы, на решимость в глазах. Он хотел сказать что‑то резкое, приказное, но слова не шли. Потому что он знал: она не послушает. Не сейчас. Он молча наблюдал, как она берёт новую порцию чистых бинтов, как снова идёт к следующему раненому. Её движения были медленными, но точными. Она не спешила, не суетилась — просто делала то, что должна. — Хватит, — произнёс он наконец, твёрдо беря её за локоть. — Ты идёшь отдыхать. Она попыталась отстраниться, но он не позволил. Его пальцы сомкнулись крепче, чем следовало, но в этом прикосновении не было гнева — только усталость и решимость. — Балдуин, отпусти мою руку. Я не могу… — Можешь. И должна. Он вывел её из палатки почти силой, не обращая внимания на все сопротивления. За ними остались стоны, запах крови и трав, приглушённые голоса санитаров. Впереди — лишь тёмная тропа к королевской палатке и тусклый свет звёзд. Они шли молча. Ветер шевелил её спутанные волосы, на плече проступила свежая кровь сквозь повязку. Балдуин чувствовал, как в груди нарастает тяжесть — не от усталости, а от осознания: он не уследил. Не защитил. — Я должен был предотвратить это, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Должен был знать, что Ги похитит тебя. Что ты окажешься в темнице. Маргарет усмехнулась — с иронией, но без веселья. — Ты не бог, Балдуин. Ты король, а не страж у каждой двери. — Но я отвечаю за тех, кто под моей защитой. — А я не нуждаюсь в защите, — отрезала она. — Я лекарь. Я сама выбираю, где мне быть. Он остановился, повернулся к ней. В его глазах — не упрёк, а боль. — Онфруа рассказал, как ты убила Ги. Лично. Как сражалась, даже когда он ранил тебя. Как не отступила. А я даже не смог.. Она усмехнулась — холодно, почти жестоко, и перебила его этим смешком. — Из-за трупов уже не чувствуют вину, ваше величество. Они не кричат. Не просят воды. Не смотрят на тебя, как на спасителя. — Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь. — Ги ударил первым. Я увернулась. Он не ожидал, что я отвечу. Думал, я — добыча. Думал, что женщина с ножом — это шутка. Она сделала паузу, вспоминая. — Я ударила его в бедро — неглубоко, но больно. Он закричал. Тогда я подошла ближе. Он пытался встать, но я уже держала нож у его горла. Они остановились у входа в палатку, и Балдуин слушал не шевелясь. — Он сказал: «Ты не посмеешь». А я ответила: «Я уже посмела». — Маргарет подняла взгляд на короля. — И вот, одно мгновение и он мёртв. Балдуин медленно выдохнул. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не осуждение, не гнев, а скорее… признание. — Ты говоришь так, будто убийство — это перевязка раны. — произнёс он тихо. — А чем оно ещё может быть? — она подняла бровь. — Он хотел моей смерти. Я выбрала свою жизнь. Разве это не естественно? Король долго смотрел на неё. Затем покачал головой — не в отрицании, а словно пытаясь уложить в сознании то, что услышал. — Ты не такая, как другие, Маргарет. — Знаю. И это сомнительный комплимент. Он хотел возразить, но она уже шагнула к входу в палатку. Внутри было тепло от жаровни, воздух пропитан запахом трав и воска. Маргарет замерла на пороге, осматриваясь. В центре палатки стояла единственная кровать — широкая, с меховым покрывалом, явно королевская. У стены — небольшой стол с чернильницей и свитками, рядом — сундуки с одеждой и оружием. Она хмыкнула, проводя рукой по краю кровати: — Значит, будем драться, а кто проиграет, спит на полу? Или ты прикажешь принести ещё одну? — со своей язвительной насмешкой спросила лекарша. — Не нужно, — он сделал шаг вперёд, затем остановился. — Здесь хватит места и для двоих. — Ваше величество, вы предлагаете мне разделить с вами постель? — она подняла брови. Впервые за вечер, впервые за все эти месяца с их первой встречи он выглядел смущённым, щеки порозовели, но голос остался твёрдым: — Только если ты сама этого захочешь. Я не требую. Просто здесь теплее, чем на полу. И безопаснее. Она молча смотрела на него — тем странным взглядом, который всегда пугал его больше всего. Потом сняла пояс с ножом, положила его рядом с кроватью. — Хорошо. Но если ты хоть пальцем ко мне потянешься, я отрежу его. Ты понял меня? Балдуин едва сдержал улыбку. — Обещаю: мои руки останутся при мне. Ничего не ответив, девушка взялась за края пропитанной потом и кровью туники, и принялась ее снимать. Балдуин мгновенно отвернулся, уставившись в угол палатки. Его спина напряглась, плечи чуть приподнялись — будто он готовился к удару. — О, не стоит так смущаться, ваше величество, — её голос сочился сарказмом. — Вы же видели меня в куда худшем состоянии, когда Онфруа привез меня с поля боя, и я лежала без сознания у вас на руках. — Это другое. — король сжал кулаки, но не обернулся. — Конечно другое, — хмыкнула она, стягивая грязную ткань через голову. — Тогда ты мог смотреть сколько угодно. Теперь же — грех. Он промолчал, но она и не ждала ответа. Быстро, деловито натянула лёгкую ночную рубаху из тонкой льняной ткани, затем подошла к сундуку, достала чистые бинты и небольшой сосуд с маслянистой жидкостью. — Поворачивайся. Или ты до утра собираешься смотреть в угол, как наказанный за шалость ребёнок? — сказала она, возвращаясь к кровати. — Проказа не пощадит, как и я. Балдуин медленно повернулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то — не раздражение, а скорее усталое смирение. Он начал раздеваться, аккуратно складывая одежду на край ложа. Когда он остался лишь в нижних полотняных шортах, Маргарет подошла ближе. Её пальцы, ещё недавно сжимавшие клинок, теперь двигались с привычной точностью. Она осторожно сняла старые повязки, обнажив язвы и рубцы, оставленные болезнью. Запах трав и антисептиков тут же наполнил воздух. — Эти масла не из дворцовых запасов, — сказала она, окуная пальцы в сосуд. — Но они лучше, чем ничего. Местные травы, мёд, немного смолы. Проверено на десятках раненых. Балдуин не стонал, не морщился — лишь дыхание становилось чуть глубже, когда её пальцы задерживались дольше, чем следовало. Он смотрел на неё — не на раны, а на её лицо: на сосредоточенный взгляд, на спутанные волосы, упавшие на лоб. — Ты слишком напряжён, — заметила она, не поднимая взгляда. — Болезнь не отступит, если ты будешь сжиматься от каждого моего прикосновения. — Сложно расслабиться, когда тебя обрабатывает лекарь с лицом палача, — парировал он, но в голосе не было злости — лишь лёгкая усмешка. Она наконец подняла глаза, бровь изогнулась в привычной язвительной гримасе. — Если бы я была палачом, ты бы уже лежал без головы. А пока что — только без доспехов. Балдуин усмехнулся, но тут же сдержал улыбку: — Ты всегда пытаешься найти способ напомнить, кто здесь сильнее. — Сильный не тот, кто держит меч, а тот, кто не боится смотреть правде в глаза, — отрезала она, накладывая свежую повязку. — А правда в том, что ты не должен игнорировать свои раны. — Я король. У меня нет времени болеть. — А у меня нет времени спасать королей, которые не умеют беречь себя, — она затянула узел на бинте чуть резче, чем следовало. — Так что выбирай: либо ты следуешь моим указаниям, либо я найду способ привязать тебя к этой кровати. Он посмотрел на неё — долго, внимательно, будто пытаясь прочесть что‑то за маской сарказма. Когда последняя повязка была закреплена, Маргарет отступила на шаг, оценивая результат, и затем легла на самый край кровати, натянув одеяло до подбородка. Король медленно опустился рядом, стараясь не касаться её. — И не вздумай занять больше половины, — бросила она через плечо. — Иначе утром найдёшь себя на полу. — Не найду, — возразил он. — Ведь тогда я не смогу следить, чтобы ты не встала посреди ночи и не пошла пытаться спасти жизни других, когда время подумать о своей. Она хотела что‑то ответить, но сон уже утянул её вниз. А он ещё долго лежал на противоположном краю кровати, глядя в полумрак, слушая её дыхание и думая о том, что даже в самой тёмной ночи есть свет — если знать, где искать. Теперь в палатке стало тихо. Только треск угля в жаровне, далёкие крики дозорных и ночной ветер нарушали эту тишину. Наконец он тоже закрыл глаза. Кровать была широкой, но оба инстинктивно держались ближе к своим краям, будто невидимая граница разделяла их — граница, которую ни один не решался переступить.