Алтарь забытых мечтаний

Маргарет проснулась раньше, чем король Иерусалима, нарушавший во сне все границы. Лекарша же начала подниматься с кровати, чтобы отправиться помогать больным – не привычка, а дисциплина, выработанная годами. Но ей не дала встать сильная мужская рука, лежавшая на её шее, удерживая и почти пытаясь задушить. Не грубо, но непреклонно — так, как мог держать только человек, привыкший повелевать. Она медленно повернула голову, насколько могла. Балдуин спал, лицо расслаблено, дыхание ровное. Но даже во сне его хватка оставалась железной — не от злобы, а от врождённой властности, от привычки контролировать всё, даже собственный сон. Она не стала вырываться. — Ваше величество, если вы сейчас же не отпустите меня, я сделаю так, что вы проснётесь без руки. — Вместо этого лекарь наклонилась ближе, почти касаясь его лица, и произнесла тихо, но отчётливо. — Ведь если вы меня задушите, то окажете услугу в первую очередь проказе, оставив её без лечения. Балдуин вздрогнул, открыл глаза. Сначала в них читалось недоумение, затем — осознание. Медленно разжав руку, он отстранился. — Я не хотел… — начал он, но она перебила: — Конечно, не хотел. Ты же король. Тебе не нужно хотеть — достаточно просто делать. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь — та самая, что годами закалялась в битвах и лазаретах. — Ты всегда так рано встаёшь? — он сел на край кровати и потёр лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна. — Я всегда встаю, когда нужно, — ответила она, поднимаясь, и снимая с его лица льняные бинты. Лекарь не спешила приступать к обработке. Она позволила себе задержать взгляд на его лице — надо же оценить результат своей работы. При утреннем свете болезнь была видна отчётливее. Лицо Балдуина уже выглядело в разы лучше, чем в их первую встречу, но на щеках и шее все равно проступали неровные, шелушащиеся пятна, а тонкие рубцы тянулись от виска к скуле, будто следы от невидимых когтей. Но что поражало больше всего — его небесно-голубые глаза. В них не было ни тени смирения или отчаяния. Только упрямая, стальная воля, та самая, что делала его королём даже в этом шатре, среди бинтов и склянок. Его локоны, светлые, почти льняные, падали на лицо, частично скрывая изъяны болезни. В иной обстановке это могло бы выглядеть трогательно — но Маргарет знала: за этой внешней хрупкостью кроется человек, способный одним взглядом заставить дрогнуть даже самых смелых воинов. Маргарет наконец оторвала взгляд от его лица, и приступила к обработке язв, затем хмыкнула — не насмешливо, а с тем особым оттенком иронии, который всегда заставлял Балдуина внутренне напрягаться. — Ну что ж, — произнесла она, доставая из сундука чистые бинты и пузырёк с маслянистой жидкостью, — теперь ты похож на человека, а не на ходячую легенду о проказе. Это уже прогресс. — Ты всегда находишь способ приободрить пациента. — Я нахожу способ говорить правду, — поправила она, смачивая марлю в антисептике. — А правда в том, что вы ещё живы. И это, согласитесь, заслуживает похвалы. Она наклонилась ближе, осторожно снимая старые повязки. Балдуин не отстранился, лишь чуть напряг плечи, когда холод коснулся воспалённой кожи. — Чувствительность правой руки так и не вернулась? — спросила она, не поднимая глаз. — Нет. — Ну конечно. Ведь короли не чувствуют боли, — её пальцы двигались с привычной точностью, обрабатывая края язв. — Только ответственность. И, видимо, привычку хватать людей во сне. — Ты мне даже в гробу будешь это припоминать теперь? — пытаясь не улыбаться, король отвел взгляд. — До гроба тебе ещё дожить надо. — сказала она, затягивая последнюю повязку. — И ты знаешь, что так просто я тебя туда не отпущу. — Ты говоришь так, будто моя жизнь — твоё личное дело, — произнёс Балдуин, наблюдая, как она убирает инструменты. В его голосе не было упрёка — лишь лёгкая насмешка. — А разве нет? Вы — король. Ваша жизнь принадлежит не вам. Она принадлежит Иерусалиму. А пока я ваш лекарь, она отчасти принадлежит и мне. Он усмехнулся, но на этот раз в этой усмешке не было веселья. — Значит, я теперь — государственная собственность? — Ты всегда ею был, — парировала она, доставая шприц с темно-синим раствором. — Только раньше ты забывал, что даже королям нужны врачи. Балдуин не ответил. Он молча наблюдал, как она протирает кожу на его предплечье спиртом, как вводит иглу с почти ритуальной точностью. Её пальцы были твёрдыми, но не грубыми — в них чувствовалась та же железная воля, что и в её словах. — Антибиотика хватит ещё на два дня, — сказала она, не отрывая взгляда от вены. — Потом придётся искать все ингредиенты из состава, в таких-то условиях.. — Ты всегда находишь, — произнес он тихо. — Даже там, где другие опускают руки. Маргарет наконец подняла глаза. Их взгляды встретились — на мгновение дольше, чем требовалось. — Потому что если я опущу руки, ты умрешь, — ответила она просто. — А я не люблю проигрывать. — Даже когда противник — болезнь? — Особенно тогда. Тишина повисла между ними — не тяжёлая, а успокаивающая. Жаровня тихо потрескивала, отбрасывая дрожащие тени на стены палатки. — Знаешь, — вдруг произнёс Балдуин, когда она уже собиралась отойти, — если бы все мои советники были такими же прямолинейными, как ты, королевство процветало бы. — Если бы все короли слушали лекарей, а не воинов, войн было бы меньше. — Она фыркнула, складывая инструменты. — Ты говоришь это с такой серьёзностью, будто знаешь, как управлять миром. — спокойно произнёс он, садясь за стол с пергаментами. — Я знаю, как не дать ему убить себя, — отрезала она. — А это уже больше, чем знают большинство. Балдуин хотел что‑то ответить, но она уже направилась к выходу. У порога она остановилась, будто вспомнив что‑то. — И ещё кое‑что, ваше величество. — Да? — оторвав перо от бумаги, Балдуин обернулся — Если вы снова попытаетесь удержать меня во сне — я свяжу вас. И не посмотрю на корону. На этот раз он рассмеялся — громко, искренне, будто сбросил с плеч невидимую ношу. — Понял. Никаких ночных захватов. — Вот и славно. И она вышла, оставив его в полумраке палатки — с чистой повязкой, свежим уколом и странным ощущением, что даже в самой тёмной болезни есть свет. Если знать, где искать. ... Днём Маргарет торопливо шагала между рядами палаток, высматривая нужные травы среди скудных запасов лагерных лекарей. В голове крутились мысли о том, какие ещё снадобья можно составить из подручных средств. За поворотом она едва не налетела на фигуру в королевских одеяниях. Резко затормозив, она вскинула глаза — перед ней стоял Балдуин. — Ваше величество, — бросила она, не скрывая раздражения, — неужели во всём лагере нет другого пути, кроме того, по которому иду я? Балдуин приподнял бровь, сдерживая улыбку. — Похоже, ты всегда найдёшь повод обвинить кого‑то, даже если сама едва не сбила меня с ног. — Я хотя бы не хватаю людей во сне, — парировала она, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Но в этот миг её взгляд скользнул за спину короля — и замер. На горизонте, в облаке пыли, вырисовывались силуэты тысяч всадников. Среди них, она сразу узнала, выделялся один — Онфруа. Не раздумывая, Маргарет бросилась вперёд, забыв о короле, о травках, обо всём на свете. — Онфруа! Он спешился, едва увидев её, и распахнул объятия. Она влетела в них, на мгновение позволив себе слабость — просто стоять, чувствуя тепло живого человека, которого считала почти отцом, несмотря на брак. — Ты жива, — прошептал он, отстраняясь и внимательно оглядывая её. — Я не сомневался, что твоё ранение не станет для тебя концом. — А ты? — она провела рукой по его доспехам, покрытым пылью и царапинами. — Выглядишь так, будто прошел через все круги ада. — Почти, — усмехнулся он. — Но это долгая история. В этот момент подошёл Балдуин, его лицо светилось искренней радостью. — Онфруа, я рад видеть тебя живым. Расскажи, как идёт война? Они отошли в сторону, к небольшому возвышению, откуда открывался вид на лагерь. Онфруа, не торопясь, начал: — Наши войска и армия Салахаддина потеряли почти равное количество воинов. Ни одна сторона не может сказать, что одержала верх. В итоге было принято решение о двухнедельном перемирии — чтобы обе стороны могли отдохнуть и восстановиться. — Перемирие… Это хорошо. Но не конец войне. — Дальше — снова бой, — вздохнул Онфруа. — Салахаддин не отступит. И мы не можем. Маргарет молча стояла рядом, впитывая каждое слово. Затем, словно очнувшись, сказала: — Пойдёмте в лекарскую палатку. Нужно обработать раны. И поесть. Ты, наверное, не ел нормально уже несколько дней. Внутри было прохладно, пахло травами и антисептиками. Маргарет усадила Онфруа на скамью, достала инструменты и начала аккуратно снимать доспехи и грязную одежду. — Ну что, старый друг, — сказала она с лёгкой усмешкой, обрабатывая один из порезов, — теперь ты знаешь, каково это — быть моим пациентом. Онфруа усмехнулся в ответ: — Ты всегда была безжалостна к своим пациентам. Но я не жалуюсь — лучше твои руки, чем чьи‑то ещё. Она хмыкнула, накладывая шов. — Раз уж мы с тобой в браке, — продолжила она, не отрываясь от работы, — ты обязан терпеть мои методы лечения. И не вздумай жаловаться. Онфруа рассмеялся: — О, поверь, я уже понял, что женился на самой неукротимой женщине в Иерусалиме. Но это только делает меня счастливее. Балдуин, молча наблюдавший за их разговором, вдруг резко выпрямился. — Так ты в браке? — спросил он, глядя то на Маргарет, то на Онфруа. Маргарет подняла глаза, в её взгляде мелькнула насмешка. — А что, ваше величество, вас это удивляет? — её голос звучал легко, почти игриво. — Мы с Онфруа поженились, чтобы я могла поехать на войну. Уж лучше выйти замуж за него, чем за какого‑нибудь простого рыцаря, который бы только и делал, что безуспешно пытался командовать мной. Онфруа кивнул, подтверждая её слова: — Она права. Это был единственный способ дать ей возможность быть здесь. И я ни разу не пожалел о своём решении. Балдуин молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то — не гнев, не обида, а скорее… удивление. Или же нотки ревности, которые он подавил в ту же секунду. — Значит, ты замужем, — наконец произнёс он, словно пробуя слова на вкус. Он было хотел сказать что-то ещё, как в этот момент дверь палатки распахнулась, и внутрь вошёл Тиберий. Его лицо осветилось, когда он увидел Онфруа. — Брат! — воскликнул он, бросаясь к нему. — Я боялся, что ты не вернёшься. Они дружески обнялись, и на мгновение в палатке стало теплее, будто сама атмосфера наполнилась облегчением. — Я тоже рад тебя видеть, — сказал Онфруа, отстраняясь. — Как дела в лагере? — Всё под контролем, — ответил Тиберий, но его взгляд скользнул к Маргарет и Балдуину. — Хотя без тебя было тяжело. Маргарет, закончив с перевязкой, отступила на шаг, наблюдая за их разговором. В её сердце теплилось странное чувство — смесь радости от встречи с Онфруа и лёгкой тревоги за то, что ждёт их всех впереди. Война не закончилась. Перемирие — лишь передышка. Но сейчас, в этот миг, они могли позволить себе немного покоя.