Алтарь забытых мечтаний

Лекарша оставила троих мужчин погружёнными в государственные дела — переговоры о перемирии, планы на будущее, подсчёт потерь. Её же ждала другая работа: десятки раненых, чьи раны требовали обработки, чьи жизни зависели от её точности и скорости. В лазарете царил привычный хаос: стоны, запах крови и антисептиков, суетящиеся помощники. Она сразу окунулась в дело — осматривала, промывала, зашивала, накладывала повязки. Порой резко одёргивала тех, кто пытался скрыть серьёзность ранения или снимал повязку из-за "неудобства". К вечеру усталость наливалась в мышцах, но внутри зудело неуёмное желание вырваться из этого замкнутого круга крови и боли. Маргарет вспомнила о своём втором деле — она была не только врачом. В лагере с пропитанием было худо: скудные запасы, однообразная пища, ни свежего мяса, ни овощей. Пора было это исправить. Она тихо оседлала лошадь, взяла лук и колчан, и проверив нож, выехала за пределы лагеря, пока последние лучи заката золотили холмы. Воздух был прохладен, напоён ароматами трав и сухой земли. Лес впереди манил тишиной, обещанием покоя. Оставив лошадь у опушки, Маргарет углубилась в заросли. Натянула тетиву, прислушиваясь к шорохам. Где‑то вдали журчал ручей, пели вечерние птицы, шелестели листья. Она двигалась бесшумно, как тень, глаза зорко выискивали добычу. Вдруг впереди мелькнул силуэт — неясный, размытый в полумраке. Не раздумывая, она выпустила стрелу. Звук полёта, глухой удар — и тело рухнуло. Подойдя ближе, она облегчённо выдохнула: не человек, не воин, а дикий кабан. Крупный, с мощными клыками, но теперь уже бездвижный. Хороший улов. Маргарет вышла из сумеречной кромки леса, едва заметно прихрамывая под тяжестью добычи. На её плечах лежал огромный дикий кабан — туши хватило бы, чтобы накормить добрую половину лагеря. Волосы растрепались, на щеках — следы пота и лесной пыли, но в глазах горел довольный огонёк. У центрального костра уже собрались рыцари — кто‑то чинил доспехи, кто‑то точил меч, кто‑то просто грелся, помешивая ложкой скудную похлёбку. В центре, на походной скамье, сидел Балдуин; по обе стороны от него — Тиберий и Онфруа. Они оживлённо обсуждали что‑то военное, время от времени отхлёбывая горячий отвар. Первым её заметил молодой оруженосец. — Смотрите! Это же наш лекарь! Рыцари обернулись. На лицах — сперва недоумение, потом изумление, затем — восторженные возгласы: — Да она же кабана тащит! — Одна? Сама?! — Ну и силища!.. Маргарет, не говоря ни слова, дотащила тушу до костра и с глухим стуком опустила её на землю. Пламя взметнулось, высветив её усталое, но довольное лицо. К ней подошли «святая троица», как она мысленно их окрестила: Балдуин, Тиберий и Онфруа. — Ну что, — язвительно бросила она, отряхивая руки, — теперь вам не придётся давиться этой похлёбкой. На всех хватит. Онфруа не сдержал усмешки. — А ты, как всегда, не перестаёшь удивлять. Ещё и в охоте сильна. Не оставила нас голодными. Тиберий, всё ещё не веря глазам, покачал головой: — Как ты… как ты вообще дотащила его одна? Балдуин молчал, но взгляд его скользнул по её рукам, по плечам, по лицу — будто пытался понять, откуда в этой хрупкой на вид женщине столько силы. Вместо того чтобы ответить на его вопрос, она повернулась в сторону Балдуина, стоящего с отпечатком удивления на лице. — Что, ваше величество, думали, я только бинты накладывать умею? Охота — это тоже искусство. И, в отличие от войны, тут добыча хотя бы точно знает, за что погибает. Рыцари засмеялись. Кто‑то уже доставал ножи, чтобы начать разделку туши; кто‑то побежал за котлами и дровами. В воздухе запахло надеждой — и настоящим ужином. Онфруа шагнул ближе, тихо, чтобы слышали только она и король с Тиберием: — Ты всегда находишь способ напомнить, что ты — не просто лекарь. — Я — человек, который делает то, что нужно, — отрезала она, но в голосе не было злости, только усталая уверенность. — А теперь — пусть кто‑нибудь займётся мясом. Я пойду умоюсь. Развернувшись, она бросила на прощание: — И да, если ваши повара плохо приготовят мясо, то я возьму всё в свои руки, и пожарю их на костре вместе с этой свининой. Лекарша направилась к ручью, оставив за спиной оживлённый лагерь, запах жареного мяса и три пары глаз, смотрящих на неё с разным выражением: восхищением, удивлением и… чем‑то ещё, пока не названным вслух. ... Маргарет вернулась в лагерь, когда над костром уже витал густой, аппетитный аромат жареного мяса. Она успела умыться в ручье, пройтись по ночному лагерю, вдыхая прохладный воздух, насыщенный запахами трав и дыма. Тишина и звёзды немного успокоили её после напряжённого дня. У костра уже собрались все — от простых воинов до командиров. Она подошла и села неподалёку от Балдуина, оставив между ними небольшое, но ощутимое расстояние — не из холодности, а чтобы вновь напомнить: она не придворная дама, не подданная, а человек, живущий по своим правилам. Онфруа поднял кусок мяса, словно чашу с вином, и произнёс с тёплой усмешкой: — Ну что, приступим к трапезе — добыче, которую честным трудом принесла нам наша лекарь. Без неё мы бы и сегодня жевали свою похлёбку. Рыцари радостно возгласили, кто‑то стукнул кружкой о землю, кто‑то выкрикивал слова благодарности. Она лишь хмыкнула, взяла свой кусок, откусила. И — к собственному удивлению — мясо оказалось сочным, хорошо прожаренным, с пряным ароматом трав, которые повара сумели отыскать. Повернувшись к Балдуину, она с напускной строгостью сказала: — Пощажу твоих поваров. На этот раз. Не буду варить их на костре за их кулинарные эксперименты. Пока что. Балдуин усмехнулся, не отрывая взгляда от огня. — Ты слишком добра. — Я слишком голодна, чтобы тратить силы на расправы. — парировала она. После трапезы лагерь наполнился смехом, разговорами, шуточными перепалками. Кто‑то начал пересказывать байки, кто‑то — хвастаться подвигами. Молодой оруженосец, сидевший чуть в стороне, достал струнный инструмент — уд, ближневосточную лютню с грушевидным корпусом и коротким грифом. Он робко провёл пальцами по струнам, попытался сыграть что‑то весёлое, но звуки выходили неровными, сбивчивыми. Вокруг раздались добродушные смешки, кто‑то крикнул: — Оставь это музыкантам, парень! Маргарет, допивая воду из кружки, наблюдала за этой сценой. Потом встала, подошла к юноше и с лёгкой, почти дерзкой улыбкой протянула руку: — Дай‑ка мне. Оруженосец удивлённо взглянул на неё, но инструмент отдал. В прошлой жизни, ещё подростком, она часами перебирала струны гитары, и теперь руки будто сами вспомнили забытую уверенность. Уд — далеко не гитара, но принцип такой же: натянутые жилы, дерево под ладонью, ритм, который рождается из прикосновения. Она села, удобно расположив уд на коленях, и на мгновение закрыла глаза, словно настраиваясь на внутренний ритм, затем провела пальцами по струнам. Звук получился чистым, глубоким — инструмент будто ожил в её руках. Она слегка качнула головой, задавая темп, и запела: –Тёмная ночь, Только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, Тускло звёзды мерцают. Её голос, негромкий, но проникновенный, разливался над лагерем. Рыцари затихли, один за другим поворачиваясь к ней. Балдуин, до этого задумчиво глядевший в огонь, поднял глаза. Маргарет не смотрела ни на кого конкретно — её взгляд был устремлён вдаль, будто она видела не костёр и палатки, а что‑то своё, далёкое. –В тёмную ночь Ты, любимая, знаю, не спишь, И у детской кроватки тайком Ты слезу утираешь. Она чуть изменила мелодию — добавила нисходящую гамму, от которой сердце сжималось. Пальцы легко скользили по струнам, выплетая узор звуков. В её исполнении песня стала не просто лирической — в ней слышалась и боль, и стойкость, и тихая, упрямая надежда. –Как я люблю Глубину твоих ласковых глаз! Как я хочу К ним прижаться сейчас губами! Кто‑то тихо вздохнул. Молодой оруженосец, у которого она одолжила уд, слушал, затаив дыхание. Даже собаки, до этого брехавшие у дальних палаток, притихли. –Тёмная ночь Разделяет, любимая, нас, И тревожная, чёрная степь Пролегла между нами. Маргарет на миг замолчала, будто давая словам отзвучать. Затем продолжила, голос стал твёрже, а мелодия — чуть быстрее, напористее. –Верю в тебя, В дорогую подругу мою, Эта вера от пули меня Тёмной ночью хранила. Радостно мне, Я спокоен в смертельном бою, Знаю: встретишь с любовью меня, Чтоб со мной ни случилось. Смерть не страшна, С ней встречались не раз мы в степи. Вот и теперь Надо мною она кружится. Ты меня ждёшь И у детской кроватки не спишь, И поэтому знаю — Со мной ничего не случится! Последние ноты повисли в воздухе, затем растаяли. Маргарет опустила руки, глядя на струны. В лагере стояла тишина — не неловкая, а полная невысказанных чувств и восхищения. Кто‑то кашлянул, кто‑то переступил с ноги на ногу, но никто не спешил нарушать это мгновение. Наконец Балдуин тихо произнёс: — Ты… не перестаёшь удивлять. — А ты думал, я умею только лечить и убивать? — Положив инструмент, лекарша шагнула к нему ближе. Вокруг снова зазвучали голоса: кто‑то благодарил, кто‑то просил спеть ещё, кто‑то уже поднимал кружку в её честь. Тиберий, помолчав несколько мгновений после того, как затихли последние ноты, тихо произнёс, глядя в огонь: — В этой песне… есть что‑то вечное. Будто она не про одну войну, а про все сразу. Про каждого, кто ждёт, и каждого, кто сражается. Он повернул голову к Маргарет, и в его взгляде читалось не просто восхищение, а глубокое понимание: — Ты спела так, что слова прошли сквозь броню. Даже если мы не знаем той войны, о которой ты пела, — мы почувствовали её. Это было правдой. Они не знали о Великой Отечественной войне, которая произойдёт через восемь веков и на совсем других землях. Но песня, и то, как Маргарет её исполнила, заставило их всё прочувствовать. Онфруа кивнул, задумчиво проводя пальцем по краю своей кружки. — Я всегда знал, что ты умеешь лечить не только тела, но и души. Но сегодня ты показала это по-новому. Эта песня… она будто говорит за всех нас. За тех, кто не спит. За тех, кто идёт в бой. За тех, кто верит. Он слегка улыбнулся, но улыбка вышла грустной: — Странно, но мне кажется, что эта песня будет жить долго. Даже после того, как мы все станем лишь строчками в хрониках. Маргарет слегка повела плечом, будто отмахиваясь от слишком серьёзного разговора: — Это просто песня. А я просто пела. Но Тиберий покачал головой: — Нет. Ты не просто пела. Ты заставила нас услышать то, что мы обычно стараемся не замечать. Страх. Надежду. Любовь, которая держит нас на ногах, даже когда земля уходит из‑под ног. Балдуин, до этого молча слушавший, наконец заговорил: — Теперь я понимаю, почему ты не любишь оставаться в палатке, когда другие отдыхают. Ты находишь свет там, где другие видят только тьму. Маргарет посмотрела на него — долго, внимательно, будто пытаясь понять, верит ли он сам в то, что говорит. Затем усмехнулась: — Если бы я искала только тьму — давно бы сломалась. А так… хотя бы знаю, за что держусь. Тиберий хмыкнул: — И что самое удивительное — делаешь это без пафоса и лишних слов. Просто берёшь инструмент и… переворачиваешь мир с ног на голову. Онфруа кивнул: — Да. И это, пожалуй, самое ценное. Потому что когда вокруг только кровь и сталь, нужно хоть что‑то, чтобы напомнить: мы всё ещё люди. Вокруг снова зазвучали голоса: кто‑то вспоминал строчки, кто‑то уже рассказывал похожую историю из своего прошлого, кто‑то просто молча подбрасывал дрова в костёр. Но в воздухе осталось то, что принесла с собой песня — негромкое, но крепкое чувство: они не одни даже в самой тёмной ночи. Когда луна поднялась высоко, отбрасывая длинные тени на землю, рыцари начали расходиться — кто к своим палаткам, кто к дозорным постам. Костёр догорал, рассыпая в ночном воздухе золотистые искры. Маргарет поднялась, потянулась, разминая затекшие плечи. Она задержалась у входа в королевскую палатку, обернулась к Онфруа, который собирался уходить в свой сектор лагеря. В глазах её плясали озорные огоньки. — Ну что, дорогой супруг, переживёшь ли ты эту ночь? Я намерена спать в палатке Балдуина — надо же следить за его состоянием. А не в твоей, как того требуют приличия. Онфруа улыбнулся. Несмотря на формальный статус их брака, он относился к Маргарет скорее как к младшей сестре или дочери — с тёплой отеческой заботой. Он прекрасно понимал: её присутствие в королевской палатке — всего лишь врачебная необходимость. Но не удержался от шутливого укола: — Ох, жена моя. Если бы кто‑то услышал, как ты спрашиваешь у меня разрешения спать с другим… Представляю, какие слухи поползут по лагерю! Придётся мне в следующем письме к родне объяснять, что наш брак — дело сугубо дипломатическое. Маргарет фыркнула, притворно закатив глаза: — Твои переживания о слухах сильно преувеличены. А вот твой храп, боюсь, уже стал достоянием всей армии. Если бы я решала, где ставить твою палатку, я бы отправила её на самый край лагеря — чтобы честные воины могли спать спокойно. Онфруа громко рассмеялся, запрокинув голову. Его смех разнёсся по затихшему лагерю, заставляя кое‑кого из уже устроившихся на ночлег воинов приподнять головы. — Признаю, храплю я знатно, — отсмеявшись, сказал он. — Но знаешь что? Лучше уж мой храп, чем твоя язвительность по утрам. — О, не льсти себе, — Маргарет шагнула ближе и легонько толкнула его в плечо. — Моя язвительность — это бальзам на душу по сравнению с тем, как ты кричал, когда я вытаскивала стрелы из твоей спины. Тиберий, до этого молча сворачивавший плащ неподалёку, не выдержал и расхохотался: — Вы двое — как старая супружеская пара. Только что не ругаетесь из‑за покрывала. — Мы не ругаемся, — отрезала Маргарет без тени раздражения. — Мы просто… обмениваемся любезностями. Онфруа улыбнулся, уже разворачиваясь, чтобы уйти: — Иди уже, «жена». Спи спокойно. И если король начнёт жаловаться на бессонницу — напомни ему, что это он сам тебя пригласил. — А если начнёт жаловаться на мой характер — напомню, что он сам меня не выгнал. — парировала она. Онфруа лишь махнул рукой, растворяясь в ночной темноте, а Маргарет ещё на мгновение задержалась, глядя ему вслед, прежде чем шагнуть в королевскую палатку. ... Она шагнула внутрь, откинув полог. Внутри было тепло, воздух пропитан ароматами трав и воска. Балдуин уже сидел на королевском ложе, раздетый до пояса, — его бледную кожу пересекали следы болезни и старых шрамов. Рядом на столике были разложены чистые бинты, склянки с мазями и миска с тёплой водой. Она замерла на миг, скрестив руки на груди, и с наигранным ужасом воскликнула: — О, Боже! Ваше величество, вы что, решили устроить показ всех своих боевых шрамов? Или это новое решение — демонстрировать подданным все изъяны королевского тела? Балдуин, не оборачиваясь, усмехнулся: — Успела забыть, как месяц назад врывалась в мои покои и говорила в приказном тоне «Раздевайся»? — Ты еще первый крестовый поход вспомни. Дворец – не военные палатки. В него никто не ворвётся без разрешения. — она подошла ближе, беря в руки бинты. — А если сюда кто‑то зайдёт не вовремя и увидит короля без регалий? Скандал! Он наконец повернулся к ней, приподняв бровь: — Ты уже здесь. Значит, никто другой не зайдёт. — Вот именно! — она ткнула пальцем в один из рубцов на его плече. — И теперь я вынуждена лицезреть все эти следы вашей неуёмной храбрости. Хотя, признаться, некоторые из них выглядят так, будто вы сражались не с сарацинами, а с кухонным ножом. — Если бы ты знала, сколько раз я действительно чуть не порезался на кухне, ты бы не шутила. — Балдуин рассмеялся. — О, я не сомневаюсь, — она смочила марлю в антисептике и осторожно коснулась края язвы. — Но всё же, ваше величество, если бы вы хоть немного берегли себя, мне было бы куда меньше работы. — Тогда ты бы потеряла повод для своих острот, — парировал он, стиснув зубы от лёгкого жжения. — Не переживай, — она ловко накладывала свежий бинт, её пальцы двигались с привычной точностью. — Я всегда найду, над чем посмеяться. Даже если ты вдруг станешь абсолютно здоровым и скучным. Он покосился на неё: — То есть ты признаёшь, что находишь удовольствие в моих страданиях? — Конечно, — она завязала узел, слегка дёрнув за концы. — Это же так весело – наблюдать, как король Иерусалима терпит мои издевательства. Где ещё найдёшь такое развлечение? Маргарет выпрямилась. В её глазах по‑прежнему плясали насмешливые искорки. — Ну что, ваше величество, — она отложила инструменты, — ваши раны в порядке. На сегодня мои обязанности выполнены. Балдуин медленно повернул голову, наблюдая, как она направляется к кровати. — Только не пытайся лечь поперёк кровати, и заставить меня спать на полу. — наперёд сказал он жестким тоном, но в глазах горели огоньки. — Ваше величество, неужели вы всерьёз полагаете, что я способна на такую низость? — Сидя на краю кровати, она приложила руку к груди с наигранным возмущением. — Я – лекарь, а не тиран. И если кто‑то рискует оказаться на полу, то лишь по собственной нерасторопности. Когда Балдуин сел напротив неё, лекарша провела ладонью по покрывалу, продолжая говорить: — К тому же, здесь вполне хватит места для двух взрослых людей… если, конечно, один из них не начнёт ворочаться, как раненый медведь, и отвоёвывать себе лишнее пространство. Балдуин откинулся на подушку, глядя в потолок: — Ты всегда найдёшь повод для сарказма. — Это моя профессиональная обязанность, — она прикрыла глаза. — Кто‑то же должен напоминать королю, что он тоже человек. Спите спокойно, ваше величество. И… — она сделала паузу и с лукавой усмешкой добавила, — надеюсь, вы извлекли урок из прошлой ночи и больше не будете душить меня во сне. Балдуин слегка приподнял голову, в его взгляде мелькнуло смущение, тут же скрытое лёгкой иронией: — Если бы я хотел тебя задушить, поверь, сделал бы это наяву. А не во сне. — О, благодарю за уточнение, — она приоткрыла один глаз. — Теперь мне точно спится спокойнее. — Не переживай, — он снова улёгся, повернувшись к ней боком. — В этот раз постараюсь обойтись без ночных эксцессов. Если, конечно, ты не спровоцируешь меня. — Помилуй, ваше величество, — она натянула покрывало до подбородка. — Я намерена молчать всю ночь. Если вы, конечно, не намерены храпеть всю ночь так же, как Онфруа. Тогда мне придётся напомнить вам о правилах приличия. Он рассмеялся: — Значит, мы оба рискуем не выспаться. — Зато будем честны друг с другом, — заключила она, окончательно устраиваясь. — Спи, Балдуин. И чтоб больше не трогал меня. Я – не подушка. Тишина окутала палатку. Лишь треск огня в жаровне и далёкие звуки ночного лагеря нарушали покой. Маргарет постепенно погружалась в сон, её дыхание становилось ровным и глубоким. Балдуин лежал неподвижно, глядя в потолок. Он помнил, как вчера проснулся с её телом рядом и с рукой, невольно обхватившей её шею. Тогда он смутился, поспешил отстраниться. Сейчас же он сознательно держал руки подальше — хотя искушение было. Вместо этого он просто смотрел на её расслабленное лицо в свете угасающего огня и думал о том, как странно и в то же время естественно ощущается её присутствие рядом. Осторожно, почти неосознанно, он повернулся на бок, чтобы видеть её лицо. В свете угасающего огня её черты казались мягче, исчезли насмешливые морщинки у глаз, расслабились сжатые губы. Она выглядела… обычной. Человечной. Он тихо выдохнул, закрыл глаза и наконец позволил себе расслабиться. Где‑то в глубине души он понимал — это не просто сон в одной палатке. Это что‑то большее. Но сейчас не время об этом думать. Сейчас — время спать.