Алтарь забытых мечтаний

Утро выдалось ясным, но напряжённым. В походном шатре Балдуина за низким столом сидели трое: сам король, Онфруа и Тиберий. Перед ними лежали карты с отметками позиций, свитки с донесениями и чернильница с застывшим пером. — Салахаддин стягивает силы к восточным перевалам, — говорил Тиберий, проводя пальцем по извилистой линии реки на карте. — Если он прорвёт оборону у Керака, мы потеряем контроль над торговыми путями. Балдуин хмуро кивнул, вглядываясь в условные обозначения: — Нам нужно укрепить гарнизон. И выслать разведку — пусть проверят, нет ли скрытых отрядов в ущельях. Разговор прервался сам собой — Онфруа вдруг закашлялся, затем резко поднялся — Я на минуту. Воздух сухой. Не дожидаясь ответа, он откинул полог шатра и вышел. Утренний ветер тут же взъерошил его волосы. Он сделал несколько шагов, вдохнул полной грудью, поднял взгляд к горизонту — и замер. Вдалеке, на фоне восходящего солнца, виднелись силуэты всадников. Шесть фигур: одна впереди, остальные — следом. Даже на расстоянии Онфруа узнал её — по посадке в седле, по тому, как она держала поводья, по мешку за спиной. — Ну наконец‑то, — прошептал он, и на лице расцвела усмешка. Он развернулся и шагнул обратно в шатёр. — Ваше величество, — протянул Онфруа, нарочито растягивая слова, — у меня для вас новость. Ваше спасение возвращается. Когда Онфруа с шутливой небрежностью сообщил, что «спасение возвращается», Балдуин даже не дослушал его до конца. Он резко поднялся, отодвинул полог шатра и вышел наружу — не бегом, но с такой стремительностью, что оба собеседника невольно переглянулись. Вдалеке уже можно было разглядеть шестерых всадников. Впереди — она. Даже на расстоянии чувствовалась её собранность: прямая спина, уверенная посадка, рука, твёрдо держащая поводья. Но чем ближе они подъезжали, тем явственнее становились тревожные детали: пятна на одежде, перевязанная рука одного из стражников, едва заметная напряжённость в движениях. Сердце пропустило удар. Когда Маргарет спрыгнула с коня, он оказался рядом в два шага. Не говоря ни слова, положил руки на её плечи — сначала осторожно, потом чуть сильнее, словно проверяя, настоящая ли она, цела ли. — Ты ранена? — голос прозвучал резче, чем он хотел. — Откуда кровь? Она чуть приподняла бровь, привычно скрывая усталость за сарказмом: — О, ваше величество, неужели вы так беспокоитесь? Не стоит. Это не моя кровь. Он не убрал рук, всматриваясь в её лицо. В глазах — ни тени страха, только упрямая решимость и лёгкая насмешка над его тревогой. Маргарет выдержала его взгляд, чуть приподняв бровь, и наконец произнесла — с привычной язвительной интонацией: — Знаете, ваше величество, ваша стража… как бы это помягче… не блещет мастерством. Он нахмурился: — О чём ты? — О том, что один из ваших доблестных лучников умудрился пустить стрелу мимо разбойника — с трёх шагов! — она усмехнулась, но в улыбке не было веселья. — А тот, к слову, не промахнулся. Вот откуда кровь — не моя, слава святым, а его. Плечо. Ничего смертельного. Балдуин невольно сжал пальцы сильнее: — Ты… говоришь, он ранил стражника? — Именно. А потом я взяла дело в свои руки. — Она небрежно повела плечом, сбрасывая его хватку. — Первый — в горло. Второй — в грудь. Третий решил бежать — зря. Когда они направились в её «лабораторию» тон лекарши был как никогда будничным, будто она рассказывала о сборе трав, а не о трёх убитых людях. — Ты… сама? — голос Балдуина прозвучал глухо. — А кто ещё? — Маргарет наконец развернула мешок, начала доставать склянки. — Пока ваши воины приходили в себя, я сделала работу за них. Не могу же я позволить, чтобы из‑за их промахов сорвался мой поход за маслом чаульмугры. Она гордо говорила это, не глядя на него, сосредоточенно перекладывая сосуды на уличном столе около палатки, но он видел, как подрагивают её пальцы — не от страха, а от накопившейся усталости. — Ты могла погибнуть. — сказал он, на этот раз тише. — Но не погибла. — Она наконец подняла на него глаза — холодные, острые, полные невысказанной ярости на саму мысль о слабости. — И если бы погибла, то хотя бы не из‑за того, что кто‑то не умеет держать лук. Балдуин молчал. Он хотел спросить, почему она пошла на такой риск, почему всегда выбирает самый опасный путь — но знал: ответа не будет. Или будет, но такой же резкий, как её стрелы. — Теперь у меня есть всё, что нужно, — продолжила она, доставая склянку с маслом чаульмугры. — Так что, ваше величество, можете перестать сверлить меня взглядом и вернуться к своим военным советам. Антибиотик я сварю сама. И, не дожидаясь его реакции, она развернулась и вошла внутрь палатки, оставив Балдуина стоять на месте — с чувством, которое жгло его изнутри сильнее любой раны. ... Более трёх месяцев назад, в душных подвалах иерусалимского дворца, Маргарет впервые попыталась воссоздать антибиотик — по обрывочным записям, по смутным воспоминаниям рецепта из другого века, из иной эпохи. Тогда всё было внове: пропорции, свойства средневековых аналогов, температура, время выдержки. Она ошибалась, пересчитывала, снова пробовала — и в конце концов добилась своего. Но теперь — теперь она знала. Знала, сколько масла чаульмугры добавить, чтобы не перебить действие; в какой момент влить настойку хинного дерева; как долго держать на медленном огне, чтобы не разрушить активные вещества. Знания, выстраданные пробными варками, теперь работали на неё — и процесс пошёл куда быстрее. Она не отвлекалась. Ни на крики дозорных, ни на шум лагеря, ни на мимолетные взгляды солдат, морщившихся от запаха, расползавшегося по округе. Её руки двигались с механической точностью: отмерять, смешивать, помешивать, процеживать. Балдуин знал, что она начала. Этот запах чувствовал не только он, но и весь лагерь. Вечером он лёг в постель один, но уже со спокойной душой. Он знал: где‑то за пологом палатки, в этом хаосе запахов и пара, Маргарет продолжает своё дело. Она здесь. Она жива. Она снова не спала. Огонь в очаге горел ровно, отблески танцевали на стенах палатки, превращая её силуэт в тень, движущуюся в странном ритуальном танце. Котлы шипели, колбы потели, воздух был насыщен испарениями настолько, что глаза слезились, а дыхание становилось тяжёлым. Но она не останавливалась. Проверяла цвет жидкости, нюхала, капала на язык — едва заметно морщилась — и снова возвращалась к котлам. Время теряло смысл. Были только формулы, пропорции, огонь и цель. Запах к утру следующего дня стал невыносимым. Даже стражники, проходя мимо, зажимали нос. Но Балдуин молчал. Он не решался войти. Не хотел мешать. ... Солнце уже клонилось к закату, окрашивая палатки в багряные тона, когда он наконец шагнул к её шатру. Запах ударил в нос сразу — резкий, едкий, с металлическим привкусом. Король задержал дыхание, откинул полог и вошёл. Сначала он не увидел её. Только пар, клубящийся над котлами, мерцание огня, склянки, расставленные в строгом порядке. Потом заметил. Она лежала на полу — неподвижно, руки расслабленно раскинуты, глаза закрыты. Пламя очага бросало тени на её лицо, делая его бледным, почти безжизненным. — Маргарет? — его голос прозвучал хрипло. Он бросился к ней, упал на колени, коснулся плеча. Холодная. Слишком холодная. — Маргарет! — он потряс её, пытаясь разглядеть признаки жизни. Она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но живым. — Ты… ты в порядке? — он едва сдерживал дрожь в голосе. Она моргнула, попыталась улыбнуться — но улыбка вышла слабой, измученной. — Я… я просто уснула, — прошептала она. — Или потеряла сознание. Не помню. Он выдохнул — так громко, что сам удивился. — Почему не позвала? Почему не остановилась? — Потому что… — она попыталась приподняться, но он поддержал её. — Потому что если бы остановилась, ты мог бы умереть. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как пар вокруг. Балдуин молча смотрел на неё. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, покрытые пятнами от реактивов. Она была измучена, почти сломлена — но всё ещё держалась. — Теперь ты должна отдохнуть, — сказал он твёрдо. — Я не позволю тебе убить себя ради моего спасения. Она хотела возразить, но сил не хватило. Только кивнула — едва заметно — и снова закрыла глаза. Не раздумывая больше, он опустился на колени и осторожно приподнял её. Она была легче, чем он ожидал, — словно из неё ушла часть жизни вместе с последними часами без сна и непрерывным трудом. — Держись, — прошептал он, прижимая её к себе. — Сейчас… сейчас я тебя унесу от этих «благовоний». Он поднялся, с трудом удерживая равновесие — слабость от болезни всё ещё давала о себе знать, но сейчас это было неважно. Каждый шаг давался с усилием: ноги подкашивались, в висках стучало, но он шёл, неся её через лагерь, мимо удивлённых взглядов стражников, сквозь едкий запах, который, казалось, пропитал её одежду, волосы, кожу. Её голова безвольно склонилась к его плечу, дыхание — тихое, прерывистое — едва касалось его шеи. Балдуин чувствовал, как под одеждой пульсирует жар её тела — то ли от лихорадки, то ли от перенапряжения. Его собственные силы были на исходе: болезнь подтачивала его, каждое движение отдавалось тупой болью в костях, но он не смел остановиться. Не сейчас. Не когда она отдала последние крохи энергии ради его спасения. — Держись, — повторил он, и на этот раз скорее себе, чем ей. В королевской палатке он осторожно положил её на свою кровать. Маргарет даже не открыла глаз, только тихо вздохнула, когда он укрыл её одеялом. Балдуин постоял немного, глядя на неё. Её дыхание было ровным, но слишком медленным, слишком поверхностным. Он провёл рукой по её лбу — холодный, влажный от пота. — Ты сумасшедшая.. — прошептал он без гнева, только с усталостью и тревогой. Она не ответила. Спала — или была на грани сна и забытья. Король медленно опустился на край кровати, потом лёг рядом, стараясь не потревожить её покой. Это было не так, как в прошлые ночи. Раньше между ними всегда было огромнейшее расстояние — Он лежал на своём краю, она — на своём. Они спали рядом, но не вместе. Теперь же он лежал совсем близко, чувствуя тепло её тела, слыша её дыхание, видя, как подрагивают её ресницы во сне. Балдуин закрыл глаза. Усталость навалилась мгновенно, будто только и ждала момента, когда он сдастся. Но даже сквозь тяжесть в теле и туман в голове он осознавал: что‑то изменилось. Не только в ней — в нём тоже. Он протянул руку — медленно, почти робко — и коснулся её ладони. Она была холодной, но живая. Он сжал её пальцы, и она слегка шевельнулась, но не проснулась. Ветер шелестел пологом палатки, где‑то вдали слышались голоса дозорных, но здесь, внутри, было тихо. Только их дыхание, только тепло двух тел, только запах лекарств, который уже не казался таким едким. Балдуин не заметил, как сам погрузился в сон — тяжёлый, но спокойный. Впервые за несколько дней он спал не один. И впервые за всё это время ему не было страшно.