Алтарь забытых мечтаний

Утро, когда предстояло покинуть лагерь и двинуться в Иерусалим, наступило неожиданно — будто ночь миновала в один миг. Маргарет проснулась первой. Ещё в полумраке она попыталась осторожно встать, но едва шевельнулась — почувствовала, как крепкая рука Балдуина сомкнулась вокруг её талии. Хватка была сонной, но твёрдой — вырваться не получалось. — Эй, — тихо усмехнулась она, — отпусти. Уже пора. Он не разомкнул глаз, лишь чуть сдвинул голову на подушке, пробормотав: — Ещё слишком рано.. Все дела подождут. Она на миг замерла, потом расслабилась, уступив этим нескольким минутам тепла и неподвижности. — Мне нужно собрать медицинские принадлежности, — сказала она чуть позже, уже серьёзнее. — И тебе, как королю Иерусалима, между прочим, тоже стоит заняться делами. Не всё утро же лежать. Он тихо рассмеялся, наконец разжал руки. Маргарет поднялась, накинула халат и подошла к сундучку, где лежали склянки, бинты, порошки. Движения были привычными, чёткими — она знала, что взять, что оставить, как уложить так, чтобы ничего не разбилось в дороге. Затем вернулась к постели, достала шприц, ампулу. Балдуин приподнялся, подставил руку. Она быстро, уверенно сделала укол в вену, слегка провела пальцем по месту инъекции — будто проверяя, всё ли в порядке. — Теперь помоги мне переодеться, — сказала она, доставая из сундучка платье. — В Иерусалим я вернусь не в походном костюме. Платье было чёрное — строгое, без излишеств, с высоким воротом и длинными рукавами. Она накинула его, повернулась к Балдуину. Он встал позади, взялся за крючки на спине. Его пальцы двигались медленно, будто неохотно. Он задерживался на каждом крючке дольше, чем требовалось, словно хотел продлить это мгновение — прикосновение, близость, тишину между ними. Наконец он застегнул последний, отстранился. — Тебе идёт чёрный. — сказал он просто. Вскинув бровь, она обернулась с усмешкой: — Замечательный комплимент для вдовы, не находишь? В голосе был сарказм, но за ним — тень боли, которую она не стала прятать. Балдуин не отвёл взгляда. — Это комплимент женщине, которая носит чёрный так, что он кажется не цветом скорби, а цветом силы. Она молча посмотрела на него, затем отвернулась, чтобы собрать волосы. В палатке повисла тишина — не неловкая, а насыщенная, будто оба понимали: за словами стоит больше, чем они готовы произнести. Всё утро лагерь жил в напряжённой суете сборов. Солдаты сворачивали палатки, укладывали припасы, проверяли оружие и сбрую. Повсюду слышались короткие команды, стук колёс, ржание лошадей и лязг металла. Воздух был пропитан пылью, запахом кожи и предвкушением дороги. Маргарет закончила сборы одной из первых. Она тщательно упаковала медицинские принадлежности — склянки с настойками, бинты, иглы, порошки — в специальный кожаный ящик, надёжно закрепила его на спине коня. Проверила, всё ли под рукой, чтобы в пути можно было оперативно осмотреть раненых. Она знала: даже в походе нельзя оставлять больных без присмотра. Она сняла простое кольцо из железного прута, которым их с Онфруа женили, и оставила его лежать там, рядом с его письмом, как знак о памяти. Никого не оставили в лагере. Каждый, кто мог держаться на ногах, отправился в путь. Даже тяжелораненые были уложены в повозки, за которыми следовали помощники Маргарет — на случай, если кому‑то потребуется срочная помощь. Колонна выстроилась в строгом порядке. Впереди — Балдуин на своём вороном коне, прямой, собранный, с королевским знаменем над головой. Рядом с ним — Маргарет. Её конь, подаренный султаном, шёл легко и грациозно, отливая золотисто‑рыжей шерстью в утреннем свете. За ними — Тиберий, а следом уже тянулось всё войско: пехота, лучники, обоз и священник с огромным золотым крестом выше него ростом, в котором отражалось палящее солнце. Солнце поднималось выше, рассеивая остатки утренней прохлады. Дорога вилась между холмами, уводя их всё дальше от опустевшего лагеря, к стенам Иерусалима. Спустя час пути Маргарет заметила, что Балдуин начал отставать. Его конь шёл чуть медленнее, движения короля были сдержаннее, чем обычно. Она повернула голову, окинув его взглядом: — Как это так, ваше величество, — проигрывать женщине? Он вскинул бровь, в глазах мелькнула искра. — А кто сказал, что я проигрываю? — ответил он с тем же лёгким сарказмом. — Я просто даю тебе возможность почувствовать себя впереди. Наслаждайся моментом. Она усмехнулась, и тут же добавила: — Если ты сейчас не прибавишь ходу, солдаты начнут шептаться, что король сдаёт позиции. Балдуин выпрямился в седле, слегка натянув поводья. Его конь рванул вперёд, выравниваясь с её скакуном. — Ну как, теперь я не проигрываю? — спросил он, глядя на неё с усмешкой. — Теперь — нет, — кивнула она, сдерживая улыбку. — Но не вздумай снова замедлиться. Я не собираюсь тащить тебя за собой до Иерусалима. Войско двигалось неспешно, но неуклонно — через скалистые перевалы, широкие равнины, мимо глубоких оврагов, где тени казались особенно густыми. Солнце катилось к закату, окрашивая вершины гор в алый, когда Балдуин резко поднял руку, давая знак остановиться. — Здесь! — его голос прозвучал твёрдо, без намёка на обсуждение. — Разбиваем лагерь. Солдаты молча повиновались. Кони устало опускали головы, пока их расседлывали. Застучали молотки, зашелестели полотнища — палатки вставали одна за другой, образуя временный городок на просторной поляне, окружённой древними дубами. Маргарет не спешила отдыхать. Пока другие разводили костры и готовили еду, она обходила повозки с ранеными. Её пальцы, привыкшие к работе, ловко разматывали старые повязки, промывали раны, накладывали свежие компрессы. — Ты опять дрых весь день вместо того, чтобы шевелить ногой? — бросала она одному, кто слишком уютно устроился на соломе. — Если не начнёшь двигаться, я привяжу тебя к седлу, чтоб хоть так тренировался. Другой, морщившийся от боли, услышал: — Не строй из себя мученика. Я видела, как ты ел вчерашний хлеб — с таким аппетитом, что трое голодных позавидовали. Значит, жить будешь. Её резкие замечания сопровождались то сдержанным смехом, то смущёнными улыбками — но каждый знал: за колкостью скрывается забота. Балдуин стоял у входа в свою палатку, наблюдая. Когда Маргарет наконец выпрямилась, откидывая со лба выбившуюся прядь, он шагнул вперёд. — Ну что, лекарь, — произнёс с лёгкой насмешкой, — теперь моя очередь терпеть твой острый язык. Пойдём, пора и мне на осмотр. Она фыркнула, но последовала за ним. Они шли по лагерю под усыпанным звёздами небом. Костры мерцали, отбрасывая дрожащие блики на усталые лица солдат. Где‑то звенела ложка о котелок, где‑то раздавался сдержанный смех. — Сколько ещё до Иерусалима? — спросила она вдруг, глядя на далёкие созвездия. — Если честно, я скоро не выдержу. Эти твои упрямые раненые солдаты… Боюсь, я что‑нибудь с ними сделаю. Балдуин усмехнулся. — Три дня. Может, четыре, если погода испортится. — Четыре?! — она театрально вздохнула. — Тогда точно кого‑нибудь прибью. — Уже опасаюсь за своих солдат, — парировал он. — Твоя упёртость превышает их всех вместе взятых. Если решишь кого‑то наказать, они и не поймут, за что. ... Балдуин сидел на краю походного ложа, слегка наклонившись вперёд, чтобы лекарше было удобнее обрабатывать раны на спине. Лампа отбрасывала дрожащие тени на стены палатки, приглушая резкие линии и смягчая очертания. Аромат ладана наполнял пространство. Она обрабатывала его раны, замечая как он вздрагивает. В какой‑то момент она приблизилась настолько, что он почувствовал её дыхание на своей шее — лёгкое, тёплое, почти невесомое. Он невольно напрягся, но не отстранился. — Балдуин, — прошептала она ему на ухо, и голос её звучал тише обычного, но без какого либо проблеска доброты или сочувствия, — я никак не пойму… Как ты можешь выдерживать войну, видеть смерть, убивать врагов — и при этом не выносить слишком долгих прикосновений женщины? Её пальцы на миг замерли, затем снова продолжили движение — плавно, размеренно. Балдуин не сразу ответил. В тишине было слышно лишь их дыхание и отдалённый шум лагеря: кто‑то переговаривался у костра, где‑то заржала лошадь. — Скажем так: на поле боя я знаю, чего ждать. А здесь… — он чуть повернул голову, но не посмотрел на неё, — здесь правила другие. И я не уверен, что умею в них играть. Она не ответила сразу. Вместо этого аккуратно нанесла мазь, затем взяла бинт, начала накладывать повязку. Завязав последний узел, лекарь слегка отстранилась и окинула работу критическим взглядом. Убедившись, что всё в порядке, она наконец ответила: — А кто сказал, что здесь вообще нужны правила? Иногда стоит просто… отпустить поводья. Даже королю. Балдуин медленно выпрямился, осторожно прислушиваясь к ощущениям в спине. Повернулся к ней, хотел что‑то сказать, но лишь молча встретил её взгляд. — Ложись, — сказала она, пошутив свечи. — Тебе нужен отдых. А завтра снова долгий день. Он не стал спорить. Устроился на походном ложе, слегка поморщившись при неудобном движении. Маргарет накрыла его лёгким шерстяным пледом, затем, поколебавшись мгновение, опустилась рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. Ветер за пологом палатки усилился, шелестел тканью, приносил с собой запахи травы и далёкого костра. Где‑то в темноте крикнула ночная птица, ей ответил другой голос — мир продолжал жить своей жизнью, неспешной и размеренной. Маргарет повернулась на бок, подложив руку под голову. Балдуин лежал на спине, глядя в потолок палатки, где тени танцевали причудливый танец под порывами ветра. — Знаешь, — прошептала она спустя какое‑то время, — три или четыре дня — это не так уж много. Мы доберёмся. И солдаты твои выживут, обещаю. Хотя бы из страха передо мной. Он тихо рассмеялся, повернул к ней голову. В темноте его глаза блеснули. — Я больше боюсь не за них, а за себя. Кто защитит меня от тебя? — Никто, — она улыбнулась в полумраке. — Но тебе и не нужна защита. Ты ведь король. — Именно поэтому она мне и нужна. Она не нашлась с ответом. Просто потянулась, осторожно коснулась его руки — мимолётно, почти невесомо. Он не отстранился. За пологом палатки ночь окончательно поглотила лагерь, оставив только звёзды и тишину.