Алтарь забытых мечтаний

Маргарет проснулась с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь занавеси. В комнате царила редкая для Иерусалима тишина — ни грохота доспехов, ни отдалённых голосов стражников. Она потянулась, разминая мышцы после сна, и тут же решительно поднялась — день не ждал. Первым делом она направилась в купальню. Служанки уже наполнили ванну тёплой водой, добавив душистых трав — розмарина, мяты и немного лаванды. Маргарет погрузилась в ароматную воду с тихим вздохом облегчения. Она закрыла глаза, позволяя теплу снять остатки ночной вялости, а запахам — очистить мысли. После ванны она умыла лицо ледяной водой из серебряного таза. Ощущение было резким, бодрящим — кожа мгновенно порозовела, а глаза заблестели ярче. Она тщательно расчесала волосы, пока они не заструились по плечам гладкой тёмной волной. Затем настал черед платья. Маргарет достала из сундука своё любимое — изумрудное, с тонкими золотыми нитями, вышитыми вдоль лифа. Она не надевала его с того самого дня, когда прислуга Ги де Лузиньяна схватила её и увезла в темницу. Ткань приятно холодила кожу, а цвет оживил её лицо, придав ему оттенок свежести. Это платье идеально подходило к ее рыжим волосам, а ожерелье, подаренное Балдуином во время походов, дополняло его. Едва она закончила одеваться, в дверь постучали. Слуга вошёл с низким поклоном, держа серебряный поднос, на котором лежали сочные гроздья винограда, несколько ломтиков свежего хлеба и чашка ароматного травяного чая. — Ваше лекарство, госпожа, — тихо произнёс он, ставя поднос на столик у окна. Маргарет благодарно кивнула, взяла одну ягоду, медленно разжевала, наслаждаясь сладостью. Затем подошла к письменному столу, разложила чистые листы пергамента, чернила и перо. Она начала писать отчёты о состоянии больных — чётко, без лишних слов, фиксируя каждый симптом, каждое изменение. Её рука двигалась ровно, почерк был аккуратным, почти каллиграфическим. С балкона лился прохладный ветер — свежий, напоённый запахом цветущих апельсиновых деревьев и далёкой морской соли. Он шевелил занавеси, играл с прядями её волос, приносил с собой ощущение лёгкости и надежды. Маргарет на миг оторвалась от письма, взглянула вдаль — на крыши Иерусалима, на золотые купола храмов, на бескрайнее небо. В этот момент ей показалось, что всё возможно. Что её знания, её упорство, её воля — всё это имеет значение. Она снова склонилась над пергаментом, продолжила писать. День только начинался. Маргарет отложила пергаменты, потянулась в кресле, наслаждаясь последним глотком свежего воздуха с балкона. Затем повернулась к сумке, чтобы собрать всё необходимое для утренней перевязки короля — стерильные бинты, флаконы с настойками, шприц и ампулы с антибиотиком. Не успела она и начать укладывать лекарства, как дверь распахнулась без стука. В комнату вошёл Балдуин — стремительно, с той неподражаемой королевской властностью, которая не требует ни предварительных уведомлений, ни извинений за вторжение. Маргарет обернулась, приподняв бровь. — Знаешь, в краях, откуда я родом, обычно говорят: «Вспомнишь… чудо — вот и оно», — произнесла она с лёгкой усмешкой, намеренно смягчив изначальное выражение. — Неужели ты наконец‑то осознал всю важность своего здоровья, что впервые соизволил прийти ко мне сам? — добавила она, скрещивая руки на груди. Балдуин остановился в двух шагах, взгляд его был твёрд, но в уголках глаз пряталась ирония. — Ты задержалась. Я решил проверить, не вздумал ли кто вновь отнимать у меня мою законную собственность, — произнёс он с напускной строгостью, явно намекая на тот злополучный случай, когда Ги де Лузиньян похитил её. Маргарет выпрямилась, лицо осталось серьёзным. — Напомню, что я теперь свободная женщина, потерявшая мужа. И поскольку Онфруа оставил весь Торон на моих плечах, я не смогу задерживаться здесь надолго. Через неделю мне придётся отправиться туда — иначе без человека у власти там начнётся революция. Балдуин на миг замер. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое — боль, которую он тут же спрятал за привычной маской невозмутимости. — Тогда давай проведём медицинские процедуры прямо здесь, в «кабинете» лекаря, — предложил он, обводя взглядом её покои, превращённые на время в лечебницу. Маргарет молча кивнула, подошла к столику, где уже были разложены инструменты. Движения её были точными, выверенными. Она вскрыла ампулу, набрала в шприц прозрачную жидкость, затем смочила ткань спиртом. Комната наполнилась резким, чистым запахом антисептика (который она делала из спиртного и подручных в XII веке ингредиентов) — он смешивался с ароматом трав, оставшихся после утреннего купания, и создавал странную, почти успокаивающую симфонию запахов. Маргарет подошла к Балдуину, слегка приподняла рукав его рубахи, обнажая предплечье. Игла вошла ровно, без колебаний. Балдуин едва заметно напрягся, но не издал ни звука. Маргарет медленно ввела препарат, затем приложила к месту укола пропитанный спиртом кусок ткани. — Совсем скоро курс лечения будет окончен, — сказала она, убирая шприц. — Твоему организму понадобится отдых от антибиотика. А я как раз смогу отправиться в Торон. Она отошла к столику, чтобы убрать инструменты, но на полпути остановилась, бросив на него короткий взгляд. — Не смотри так. Тебе ещё целую неделю меня терпеть, пока курс не закончен. Балдуин не ответил сразу. Он опустил рукав, провёл рукой по месту укола, будто пытаясь осознать, что процедура уже завершена. Он горько усмехнулся, взгляд его на миг затуманился — то ли от боли, то ли от невысказанных мыслей. Но уже в следующее мгновение в голосе зазвучала привычная нотка. — Значит, целую неделю мне ещё предстоит терпеть уколы и твой характер? Что ж, по крайней мере, это будет… не скучно. Маргарет лишь приподняла бровь, не поддаваясь на провокацию. — Не драматизируй. Ты переживёшь. А вот мои запасы лекарств — не факт. Так что мне пора на рынок. Она ловко уложила в сумку оставшиеся инструменты, проверила, плотно ли закрыты флаконы с настойками, накинула лёгкий плащ. Движения её были чёткими, выверенными — ни тени суеты. Балдуин наблюдал за ней, скрестив руки на груди. В его глазах читалось что‑то неуловимое — то ли досада, то ли скрытая тревога. — Будь осторожна, — произнёс он наконец, когда она уже взялась за ручку двери. — Иерусалим хоть и наш, но не все здесь помнят, кто ты и что для нас сделала. Маргарет обернулась, на губах мелькнула короткая улыбка — не насмешливая, а почти тёплая. — Я не теряюсь в толпе. И уж точно не позволю никому встать у меня на пути. С этими словами она вышла, оставив после себя лёгкий шлейф травяного аромата и едва уловимое ощущение незавершённости. Балдуин остался в покоях один. Он медленно подошёл к окну, глядя, как её фигура исчезает в лабиринте дворцовых переходов. Ветер шевелил занавеси, приносил с собой запах пыли и далёких специй — предвестие жаркого иерусалимского дня. Он ещё раз провёл рукой по месту укола, будто пытаясь стереть не только след от иглы, но и странное, щемящее чувство, которое никак не хотело отпускать. Маргарет шла по шумным иерусалимским улицам с полной сумкой — в ней лежали аккуратно уложенные пузырьки с настойками, сухие травы в холщовых мешочках, чистые бинты и прочие необходимые для лечения припасы. Но не только лекарства занимали место в её покупках: среди них притаились маленькие радости для души — флакончик духов с ароматом лаванды, шёлковая лента цвета морской волны, ловец снов из веток и верёвок, купленный у «настоящей ведьмы», и тонкая тетрадь в кожаном переплёте, чтобы записывать мысли и наблюдения. От рынка она направилась в ту часть города, где узкие улочки пахли свежеиспечённым хлебом и цветущими гранатами. Дом, в который она постучала, встретил её тёплым светом из окон и знакомым, уютным скрипом деревянной двери. — Маргарет! — воскликнула хозяйка, расплываясь в искренней улыбке. — Как же мы рады тебя видеть! Её тут же окружили вниманием: усадили за стол, на котором уже дымился ужин — ароматный тушёный нут с пряностями, свежий хлеб, оливки и нарезанные овощи. Аарон услышав голоса, сразу же выбежал ее встречать. — Ты стал ещё выше. — рассмеялась Маргарет, потрепав его по волосам, но вскоре голос стал строже. — Я надеюсь, ты не забываешь принимать лекарства? — Не забываю, — гордо заявил мальчик, выпрямляя спину. — Даже папа теперь разрешает мне помогать ему в мастерской. Родители Аарона переглянулись с мягкой гордостью. Мать налила Маргарет чашку душистого травяного чая, а отец, подперев подбородок рукой, начал расспрашивать: — Ну, рассказывай. Как там, на войне? Мы слышали лишь обрывки — то ли правда, то ли сказки. И Маргарет рассказала. Не хвастаясь, не приукрашивая, без всяких подробностей, но так, что каждое её слово оживало перед глазами слушателей. Она говорила о долгих переходах через раскалённые пески, о ночных дежурствах у постели раненых, о том, как важно в самый страшный момент не потерять ясность ума. Говорила о королях и простых солдатах, о предательстве и верности, о боли и о маленьких победах, которые порой значат больше, чем большие сражения. Аарон слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза. Елизавета время от времени вытирала уголок глаза краем платка, а отец лишь качал головой, не скрывая восхищения. — Ты поистине чудесный человек, Маргарет, — тихо сказала хозяйка дома, когда рассказ подошёл к концу. — Не только лекарь, но и боец. Не только женщина, но и сила. — Я просто делаю то, что должна. — ответила она сдержанно, опустив взгляд на чашку с остывающим чаем. — Но делаешь это так, что люди вокруг начинают верить в лучшее, — добавил отец Аарона. — Это дар, который не купишь ни за золото, ни за молитвы. За окном уже сгущались сумерки, а в доме по‑прежнему было тепло и уютно. Маргарет чувствовала, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает её — здесь, среди этих простых, добрых людей, она наконец могла просто быть собой. Она задержалась допоздна, помогая убрать со стола, рассказывая Аарону историю (из ее детства в прошлой жизни) о том, как однажды её кот умудрился забраться на крышу и три дня отказывался спускаться. Мальчик смеялся до слёз, а его родители смотрели на них с нежностью. Когда пришло время уходить, хозяйка дома обняла её крепко, как родную. — Возвращайся к нам. Всегда. — Обязательно, — пообещала Маргарет, чувствуя, как в груди разливается что‑то светлое, почти забытое. — Я не забуду, что вы для меня сделали. ... Маргарет вернулась во дворец, когда небо уже почернело, а редкие факелы на стенах отбрасывали дрожащие блики на каменные плиты двора. Она двигалась легко, несмотря на усталость, — привычную к поздним возвращениям. Пройдя через тихие галереи, она без стука открыла дверь в покои Балдуина. В комнате царил полумрак, лишь несколько свечей на столе освещали разложенные документы. Сам он сидел в кресле, склонившись над пергаментами, но при её появлении тут же поднял взгляд. Маргарет остановилась на пороге, скрестив руки на груди. В её глазах плясали отблески пламени, а на губах играла та самая уверенная насмешка, которую он так хорошо знал. — Ну что, ваше величество, — начала она, не дожидаясь приглашения, — поведайте мне, какие дворцовые интриги успели расцвести за день? Или все настолько испугались моего возвращения, что даже шепотом боятся переговариваться? Балдуин отложил перо, откинулся в кресле, с лёгкой улыбкой наблюдая за ней. — Ты опоздала. Я уже успел выслушать три доноса, два признания в любви и одно предложение о тайном союзе. Но, к счастью, ничего необратимого. Она прошла вглубь комнаты, небрежно бросив сумку на край стола. — Значит, обошлось без революций? Как скучно. Я‑то надеялась, что за время моего отсутствия хотя бы кто‑то попытается устроить переворот. — Боюсь, все предпочли дождаться твоего возвращения. Ведь кто, как не ты, способен одним взглядом заставить любого заговорщика почувствовать себя мальчишкой, укравшим пряник. Маргарет рассмеялась с неким злорадством, а затем подошла к окну, вдыхая прохладный ночной воздух. — Что ж, пока всё тихо — это уже хорошо. Хотя, признаться, я бы не удивилась, если бы обнаружила здесь толпу возмущённых придворных с факелами и обвинениями в «чрезмерной заботе о здоровье короля». Балдуин поднялся, медленно приблизился к ней. В приглушённом свете свечей его лицо казалось резче, тени подчёркивали усталость, но в глазах всё ещё горел живой огонёк. — Если бы они знали, сколько сил ты тратишь на эту «чрезмерную заботу», возможно, сами бы вызвались помогать. — Не стоит. Я привыкла работать одна. Да и потом, — она обернулась, бросив на него лукавый взгляд, — кто ещё сможет выдержать тебя так долго? Маргарет закончила перевязку — движения её были привычными, точными. Она аккуратно закрепила бинт, проверила, не давит ли он, не слишком ли туго затянут. Балдуин сидел смирно, лишь изредка бросая на неё короткие взгляды исподлобья. Когда она уже собиралась убрать инструменты, её рука словно сама собой задержалась в воздухе. Взгляд скользнул по его волосам — светлым, с лёгкой волной, чуть растрёпанным после долгого дня. И вдруг — впервые — она позволила себе лёгкое движение: провела пальцами по пряди, едва касаясь. Волосы оказались именно такими, как она ожидала: мягкими, почти шелковистыми, приятно пружинящими под пальцами. Балдуин замер. Затем медленно поднял бровь, повернув голову так, чтобы видеть её лицо. — Новые методы лечения? — спросил он, в голосе – смесь удивления и привычной насмешки. Маргарет не отдёрнула руку, но и не продолжила прикосновение. Её губы дрогнули в полуулыбке. — Проверяю, не задела ли проказа мозг, — ответила она с подколкой, отступая на шаг. — К счастью, всё в норме. По крайней мере, чувство юмора на месте. Он хотел что‑то сказать — возможно, парировать, возможно, задать прямой вопрос, — но она уже повернулась к столику, начала складывать инструменты в сумку. Движения её были чуть быстрее обычного, будто она спешила скрыть мимолетную слабость. — Отдыхайте, ваше величество, — бросила она через плечо, направляясь к двери. — Завтра продолжим. И вышла, оставив после себя едва уловимый аромат трав и это странное, новое ощущение — лёгкого прикосновения к волосам, которое будто отпечаталось на коже. Балдуин остался неподвижен. Он медленно поднял руку, коснулся того места, где только что были её пальцы. В глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не удивление уже, а скорее задумчивость. Затем он тихо выдохнул, покачал головой и вернулся к пергаментам, но мысли его ещё долго крутились вокруг этого мимолетного, неожиданного жеста.