Алтарь забытых мечтаний

Бал медленно подходил к концу: гости один за другим покидали зал, оставляя после себя лёгкий шлейф ароматов и шёпот прощальных слов. Слуги бесшумно сновали между столами, убирая остатки угощений, гасили лишние свечи — и от этого зал будто терял часть своей ослепительной роскоши, становясь тише, интимнее, словно сбрасывал парадную маску. Маргарет отошла к столу, оперлась на него с той самой гордой небрежностью, которая ей так шла, и сделала глоток вина. Холодное, чуть терпкое, оно на мгновение вернуло ей ощущение контроля над собой — словно даже после всего случившегося она по-прежнему хозяйка своих эмоций. Рядом тут же возник Рафаэль — с привычной полуулыбкой, в которой смешивались лукавство и искреннее восхищение. — Позволь проводить тебя до покоев, — предложил он, чуть склонив голову. — Ночь уже поздняя, коридоры тёмные, а я не люблю, когда такие дамы ходят одни. Маргарет усмехнулась, скользнув взглядом по его лицу, будто взвешивая, стоит ли принимать это предложение всерьёз. — Боюсь, Рафаэль, сегодня я не в том настроении, чтобы вести светские беседы по дороге. Да и, признаться, люблю идти в тишине. Она мне роднее пустой болтовни. Тем временем к Балдуину подошла Мария. В её движениях чувствовалась усталость, но глаза ещё светились от впечатлений. — Вы так прекрасно танцевали, ваше величество, — тихо сказала она, чуть склонив голову. — Я и не думала, что король может двигаться так… легко. Словно и нет на плечах всей тяжести королевства. Балдуин улыбнулся, но улыбка вышла не торжествующей, а какой‑то тихой, почти благодарной. — Один человек когда‑то потратил немало терпения, чтобы научить меня не наступать дамам на ноги. И, признаться, я был не самым благодарным учеником. Мария чуть нахмурилась, будто пытаясь угадать, о ком речь, но не стала настаивать. Вместо этого она заговорила о чём‑то лёгком: о музыке, о том, как странно меняется восприятие звуков, когда ты устаёшь, о том, что даже самые громкие мелодии к концу бала начинают казаться шёпотом. Балдуин кивал, поддерживал разговор, отвечал ровно и вежливо, но его взгляд то и дело ускользал от принцессы, скользил по залу, выискивая среди теней и бликов света одну‑единственную фигуру. А Маргарет стояла у стола, пила вино и время от времени бросала в сторону Рафаэля короткие, остроумные реплики — то ли в шутку, то ли всерьёз отбиваясь от его попыток снова завести разговор о провожании. И лишь изредка она поднимала глаза на Балдуина, встречалась с ним взглядом — коротко, холодно, так, что он никак не мог понять: это всё ещё гнев, или за этой ледяной маской прячется что‑то другое, что она просто не готова показать. Наконец Маргарет вернулась к ним. Она подошла с той самой грацией, которая заставляла всех невольно обращать на неё внимание, и с ходу, без предисловий, бросила безжалостную шутку — о том, как забавно выглядит король, который весь вечер старался выглядеть невозмутимым, а сам то и дело поглядывал в её сторону. Балдуин тут же подхватил игру, ответил ей в тон — так, что Мария не удержалась и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Принцесса стояла уже совсем сонная: её плечи опустились, глаза стали тяжёлыми от усталости. — Простите, — пробормотала она, слегка поклонившись, — но я, кажется, сейчас усну прямо здесь, посреди зала. Очень хочу спать. — Ступайте отдыхать, — сказал Балдуин. — Завтра день будет не легче. Мария кивнула, ещё раз улыбнулась им обоим — будто благословляя эту странную, но отчего‑то такую правильную компанию — и тихо ушла, растворившись в полумраке коридора. В зале почти не осталось людей. Лишь несколько слуг доделывали свою работу, да пара запоздалых гостей тихо переговаривались у выхода. Балдуин и Маргарет остались почти наедине. Король чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, и вдруг нахмурился — так убедительно, что даже Маргарет на миг насторожилась. — Слышишь? — прошептал он, подавшись вперёд. Маргарет замерла, вслушиваясь в тишину. В зале шуршали шаги последних слуг, где-то в дальнем крыле хлопнула дверь, но больше — ничего. — Что именно я должна слышать? — спросила она, приподняв бровь. — Шаги в коридоре, — серьёзно произнёс Балдуин, но в его глазах плясали странные искры. — Не знаю, кто там бродит в такой час, но мне спокойнее, если я провожу тебя. Не ради галантности, Маргарет. Ради того, чтобы знать, что ты дойдёшь до своих покоев целой и невредимой. Из его уст это звучало не сколько просьбой, столько приказом, от которого трудно было отмахнуться. И прежде чем она успела подобрать язвительный ответ, он посмотрел на неё своими голубыми глазами — не с мольбой, а с той самой упрямой заботой и уверенностью: я так решил — значит так будет. Маргарет фыркнула, будто сдаваясь перед самой нелепой логикой на свете. — Ладно, — пробурчала она, отводя взгляд, чтобы не выдать, что его уловка всё-таки сработала. — Но если выяснится, что ты просто выдумал эти шаги, я расскажу всему двору, что король Иерусалима боится темноты. Балдуин едва заметно улыбнулся и чуть склонил голову, словно принимая этот ультиматум. — Договорились. Но если я окажусь прав — ты выслушаешь одну историю. Всего одну. Без перебиваний. — Без перебиваний? — она усмехнулась, пока они выходили из зала в ночной коридор, где лунный свет ложился на каменные плиты серебристыми полосами. — Ты просишь невозможного. — Тогда мне придется говорить очень быстро, — парировал он, и они двинулись по коридору, оставляя позади затихающий дворец. И он действительно говорил без остановки — словно боялся, что если сделает паузу, слова снова застрянут где-то внутри, как было все это время. Только теперь это были не признания и не оправдания, а странные, почти нелепые истории: о том, как в детстве он пытался приручить дикого кота, который в итоге загнал его на дерево; о том, как однажды поспорил с наставником, что сможет выучить наизусть всю генеалогию франкских королей, и перепутал Гуго Капета с Карлом Великим так, что Гийом хохотал до слёз; о том, как впервые увидел рассвет над Иерусалимом с крепостной стены — и как этот город тогда показался ему не просто камнем и песком, а чем-то живым, дышащим, будто смотрящим на него в ответ. Он рассказывал это всё с лёгкой самоиронией, иногда подшучивая над собой, иногда — над придворными, которые казались ему смешными в своей вечной погоне за важностью. И с каждым словом его голос становился свободнее, будто с плеч действительно спадало что-то тяжёлое. Маргарет отвечала короткими репликами, холодно кивала, оставаясь такой же недоступной для него — словно держала между ними невидимую грань, которую не собиралась стирать даже ради этой ночной прогулки. Иногда она усмехалась, когда он особенно нелестно отзывался о своих детских проделках, а порой бросала такие острые, ледяные комментарии, что он на мгновение замолкал, а потом, не теряя самообладания, парировал так же остро. — Ты всегда так много болтаешь, когда пытаешься не говорить о главном? — вдруг спросила она, чуть замедлив шаг, чтобы посмотреть на него. — Нет, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Просто сегодня мне хочется, чтобы ты увидела не короля, а человека, который когда-то боялся темноты и прятался от наставника в голубятне. Сдерживая улыбку, она чуть наклонила голову и тихо сказала: — В голубятне, значит. Теперь понятно, откуда у тебя эта привычка смотреть на всех с высоты. — Зато куда безопаснее, чем рядом с тобой, — парировал Балдуин, бросив на неё быстрый взгляд. — Там максимум клюнут в палец. А с тобой — то тарелки летят, то ножи свистят. Честно скажу: голуби куда предсказуемее. — Значит, ты просто трус, который боится острых предметов и честных разговоров, — ответила она, чуть приподняв бровь, и уголки её губ едва заметно дрогнули. — Я стратег, — спокойно возразил он. — И предпочитаю избегать заведомо проигрышных сражений. Особенно когда противник не признаёт никаких правил. Лекарь фыркнула, но в этом звуке не было обиды — скорее признание того, что он имеет право на эту шутку. Они как раз дошли до её покоев. Резное дерево казалось почти чёрным в лунном свете, а тонкая полоска света из-под двери намекала, что служанка оставила для неё ночник. Маргарет остановилась у дверей, чтобы попрощаться с Балдуином. — Спокойной ночи, ваше величество, — произнесла она с привычной ноткой. — Надеюсь, вам удастся выспаться, несмотря на… Её слова оборвал пронзительный женский крик, донёсшийся из бального зала. Маргарет резко обернулась, мгновенно сменив тон: — Похоже, ночь спокойной уже не будет. Она метнулась к лекарской сумке, висевшей неподалёку, и бросилась на звук крика. Балдуин последовал за ней, но остановился в дверях зала, понимая: сейчас лучше не мешать. В зале царил хаос. Несколько лекарей суетились вокруг женщины, лежавшей на скамье, застланной простынями. Она кричала от боли, её лицо искажала гримаса, руки судорожно сжимали края скамьи. Маргарет мгновенно взяла ситуацию под контроль: — Отойти от неё! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Вы только мешаете. Лекари невольно отступили. Маргарет опустилась рядом с роженицей, быстро осмотрела её, затем начала отдавать чёткие команды: — Горячая вода. Чистые полотна. Масло для массажа. И кто‑нибудь — держите её за руки, она должна чувствовать поддержку. Она работала с холодной, почти пугающей сосредоточенностью. Каждое движение было выверенным, каждое слово — точным. Когда схватки усилились, Маргарет склонилась к женщине: — Слушай меня. Дыши. Глубоко. Вдо‑ох, вдо‑ох. Не кричи — это отнимает силы. Ты можешь. Ты должна. Роженица попыталась следовать её указаниям, но боль снова скрутила её тело. Она закричала, и Маргарет, не теряя хладнокровия, продолжила: — Ещё немного. Ты справишься. Ты не одна. Время тянулось мучительно долго. Маргарет то и дело выкрикивала распоряжения, то успокаивала женщину, то снова возвращалась к делу — твёрдая, неумолимая, будто сама боль не могла её коснуться. ... Балдуин сидел на подоконнике в коридоре. Он не заглядывал внутрь — знал, что там сейчас не место для любопытных глаз. Но звуки проникали сквозь дверь: то отчаянный крик роженицы, то резкий, властный голос Маргарет, то суетливые шаги помощников. Каждый вопль заставлял его сжимать кулаки. Он не мог помочь, не мог войти — только сидеть и слушать, представляя, что происходит за этой дверью. Через некоторое время рядом раздался тихий голос: — Что случилось? Балдуин поднял глаза. Перед ним стояла Мария — в ночной рубашке, с растрёпанными волосами, явно только что проснувшаяся. Её лицо было бледным от тревоги. — Роды, — коротко ответил он. — Женщина начала рожать. Маргарет взяла всё на себя. Мария кивнула, словно понимая, что больше объяснений не требуется. Она подошла ближе, тоже села на подоконник, но не рядом, а чуть поодаль, будто боясь нарушить его молчаливое ожидание. — Она справится, — сказала Мария тихо. — Я видела её в деле. Она… невероятная. Балдуин не ответил. Он продолжал смотреть на дверь, за которой раздавались звуки борьбы за новую жизнь. ... Роды шли тяжело — девять часов непрекращающейся борьбы, где каждая минута казалась вечностью. Зал наполнился запахом пота, крови и травяных настоев; свечи оплывали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Но Маргарет не теряла холодного рассудка. Её движения оставались точными, голос — твёрдым, даже когда остальные уже начинали терять надежду. Она не позволяла ни страху, ни усталости взять верх: направляла роженицу, заставляя дышать в нужном ритме; останавливала кровотечение, едва оно начинало угрожать; массировала живот, чтобы помочь ребёнку. ... Наконец, на рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь окна, раздался слабый, но отчётливый крик — первый звук новой жизни. Пол был залит кровью, воздух пропитан усталостью и напряжением, но в центре этого хаоса лежала крошечная фигурка — живой ребёнок. Мать, измученная, с бледным лицом и дрожащими руками, едва могла поверить, что всё позади. Маргарет, несмотря на усталость, сохраняла спокойствие. Она вытерла руки о чистое полотно, затем мягко, но без тени жалости, произнесла: — Всё хорошо. Вы живы. Ваш ребёнок тоже жив. Она бережно передала младенца матери. Женщина, едва сдерживая слёзы, прижала его к груди. Её голос дрожал, когда она прошептала: — Благослови тебя Господь… за всё. Маргарет слегка кивнула, не позволяя себе расслабиться до конца. — Как вы его назовёте? — спросила она, глядя на ребёнка. Женщина на мгновение задумалась, затем ответила: — Габриэль. Это имя означает «Бог — моя сила». Он появился на свет благодаря твоей силе, лекарь. ... Маргарет вышла из зала, едва переступая уставшими ногами. Платье её было испачкано кровью, рукава закатаны, волосы выбились из причёски, а под глазами залегли глубокие тени — девять часов непрекращающейся борьбы не прошли бесследно. Но несмотря на изнеможение, в её осанке сохранялась та же несгибаемая прямота, а взгляд оставался ясным. Балдуин, всё это время не сдвинувшийся с подоконника, поднял глаза при её появлении. В его взгляде смешались восхищение, тревога и безмолвная благодарность. Он медленно поднялся, не зная, что сказать, — слова казались слишком мелкими для того, что он чувствовал. Маргарет остановилась перед ним, слегка опершись о стену. Её губы дрогнули в усталой усмешке: — Ну что, ваше величество… теперь вы видели меня в деле. Не так эффектно, как в танце, но куда полезнее. Он не ответил шуткой. Вместо этого шагнул ближе, внимательно вглядываясь в её лицо: — Мария была права. Ты… невероятна. Она хотела отмахнуться, привычно спрятавшись за иронию, но усталость взяла своё — просто кивнула, не находя сил на ответ. Балдуин осторожно снял с её плеча окровавленную ткань, которую она использовала как перевязь, и тихо произнёс: — Тебе нужно отдохнуть. — Сначала нужно убедиться, что мать и ребёнок в порядке, — возразила она, но голос звучал уже слабее. — Потом… потом можно и отдохнуть. Он хотел было что‑то сказать, но она уже развернулась, чтобы вернуться в зал. Балдуин задержал её за руку — мягко, но настойчиво: — Я сам проверю. А ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты заслужила хотя бы час покоя. Маргарет на мгновение замерла, затем, будто сдаваясь, кивнула. Её пальцы на миг сжали его ладонь — не как лекарь и король, а как двое людей, которые только что стали свидетелями чуда. Не говоря больше ни слова, она направилась к своим покоям, оставляя за собой следы усталости и крови — и ту особую тишину, которая всегда наступает после битвы, где победа была одержана ценой невероятных усилий. ... Маргарет вернулась в свои покои, едва держась на ногах. Только коснувшись постели, она провалилась в тяжёлый, прерывистый сон — но продлился он всего час. Лучи рассвета уже пробивались сквозь занавески, когда она резко очнулась, будто кто‑то невидимый толкнул её в плечо. Не тратя времени на сборы, она накинула лёгкий плащ и вышла в сад. Тишина. Ни голосов, ни суеты, ни благодарностей, ни требований — только шелест листьев и первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви. Ей нужно было хотя бы несколько минут одиночества. Не только после родов. После всего. Она медленно шла по гравийной дорожке, вслушиваясь в утреннюю тишину. В голове всё ещё звучали крики роженицы, собственные отрывистые команды, биение сердца — то её, то чужой женщины, то крошечного существа, только что появившегося на свет. Но сейчас всё это отступало, растворялось в прохладе утра. И вдруг — шаги за спиной. Маргарет замерла, не оборачиваясь. Давид? — мелькнуло в мыслях. Или отец ребёнка? Или сама мать пришла с благодарностями? Она уже приготовилась к очередному диалогу, к вежливым словам, к необходимости снова быть лекаршей, а не просто женщиной, измученной бессонной ночью. Но когда она обернулась, увидела его. Балдуин стоял в нескольких шагах, в простом утреннем камзоле, без короны, без свиты. В его взгляде — не официальный интерес, а что‑то более глубокое. — Всё в порядке? — спросил он тихо. Она усмехнулась — резко, почти горько, но без злости. — Ты спрашиваешь «всё ли в порядке» у женщины, которая до утра не спала и принимала роды? — её голос звучал устало, но в нём сквозила привычная язвительность. — Если это твой способ узнать, жива ли я — да, жива. Но если ты надеялся услышать, что я чувствую себя свежей, как утренняя роза… разочарую. Он не улыбнулся в ответ. Просто шагнул ближе, глядя ей в глаза. — Я знаю, что ты не роза. Ты — огонь. И даже когда гаснешь, всё ещё греешь. — Можешь и обжечься, — произнесла она ровно, — если коснёшься слишком близко, когда не стоит. Балдуин шагнул вперёд, сокращая дистанцию, но не вторгаясь в её пространство. В его глазах светилась упрямая решимость. — Я не оставлю тебя в таком состоянии, — сказал он твёрдо. — Ты уже который раз сделала невозможное. Ты заслуживаешь отдыха, заботы… Она резко вскинула руку, прерывая его. — О, только не надо этого благородного пафоса, — фыркнула она. — Я не нуждаюсь в… Но он не отступил: — Ты заслуживаешь того, чтобы о тебе… — Изыди, дьявол. — Она резко подняла ладонь перед ним, словно создавая невидимую преграду. — Что?.. — Отче наш, сущий на небесах… — вдруг начала она нараспев, подняв глаза к небу. Голос звучал нарочито благочестиво, но в уголках губ пряталась усмешка. — Да святится имя Твоё, да приидёт Царствие Твоё… Балдуин замер, не понимая, всерьёз ли она молится или… — …и пусть этот король катится обратно по этой дорожке, куда шёл, — завершила она, опустив взгляд и глядя на него с откровенной насмешкой. Он на секунду потерял дар речи, затем засмеялся: — Ты… ты даже ни разу в церковь не сходила за все это время! И ни одной молитвы не знаешь! — Пришлось выучить, — парировала она с невозмутимым видом. — Для особых случаев. — С такими темпами ты в монастырь отправишься, — поддел он, всё ещё улыбаясь. — Не бойся, не отправлюсь. — отрезала она. — Мой характер там и недели не выдержат. — Скажу больше, тебя выгонят оттуда на второй день. — продолжил он. — Если вино там вкусное — на третий, — мгновенно ответила она, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. — О, в этом я и не сомневался. Церкви придётся попрощаться со всем годовым запасом в винном погребе. Маргарет чуть склонила голову, глядя на Балдуина с притворной серьёзностью. — Раз уж мы заговорили о церкви… — начала она неторопливо, — если ты собираешься жениться на Марии, позволь дать тебе один совет. В брачную ночь поставь икону рядом с кроватью. Балдуин остановился как вкопанный, недоуменно нахмурившись: — Икону? — Именно, — кивнула Маргарет, не меняя выражения лица. — Проказа ещё не до конца вылечена. Никто точно не знает, каким путём она передаётся. Лучше перестраховаться. Поставь икону, молись — вдруг Господь смилостивится и убережёт невинную душу. Балдуин замер, переваривая услышанное. Затем переспросил, не веря своим ушам: — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — ответила она с невозмутимым видом. — А ещё, учитывая, что ты сам никогда раньше этим не занимался, стоит быть осторожнее. Марии всего шестнадцать лет, и… — Хватит! — резко перебил он, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Как ты можешь говорить о таких вещах с таким серьёзным лицом? Маргарет приподняла бровь, изображая наивное удивление: — Почему ваше величество так смущается? Я всего лишь рассуждаю как лекарь. Рассматриваю все возможные варианты. Профилактика — залог здоровья, не находишь? В её глазах плясали озорные искорки, но лицо оставалось безупречно серьёзным, что делало ситуацию ещё более нелепой, а Балдуин с трудом сдержал смешок, качая головой. Маргарет, всё ещё с той же ехидной улыбкой, продолжила: — С радостью бы посмотрела на это зрелище, но, увы, у меня есть дела поважнее. Скоро отправляюсь в далёкие земли — на родину. Появилась двоюродная сестра Онфруа, на которую можно оставить Торон. Балдуин замер, в глазах мелькнула тень. Он помолчал, подбирая слова, затем произнёс сдержанно: — Русь, значит.. Не стану пытаться тебя остановить. Если ты приняла это решение, значит, так лучше. Там ты точно спасёшь не одну жизнь. Твои знания, твоя непоколебимая воля… Они там пригодятся. Больше, чем здесь, где придворные интриги и дипломатические игры порой важнее здоровья людей. Балдуин чуть улыбнулся, и в этой улыбке смешались восхищение и лёгкая горечь. — Я наслышан о климате Руси, — продолжил он, и в его взгляде мелькнула искра насмешки. — Таком же холодном и жестоком, как твой характер. Говорят, зимы там долгие, снега глубокие, ветра пронизывающие. Маргарет усмехнулась, бросив на Балдуина лукавый взгляд: — В таком случае, ваше величество, климат Руси станет для меня родным домом. Там, где другие дрожат от холода, я буду чувствовать себя как в тёплой ванне. — она сделала паузу, взяв короля под руку. — Впрочем, не переживай — ожерелье, которое ты мне подарил, не даст мне забыть о тебе, как бы я ни старалась. А тебе остаётся только молиться Богу, чтобы я не являлась в твоих кошмарах. Балдуин приподнял бровь, отвечая с лёгкой насмешкой: — Против тебя никакие молитвы не помогут. Ты — мой главный кошмар, Маргарет. Утренний туман окутывал их, словно вуаль, а она, усмехнувшись, крепче сжала его локоть и шагнула вперёд — Что ж, твоему кошмару придётся явиться наяву через пять месяцев. Пора будет сделать повторный курс антибиотика. Нельзя позволить этому маленькому существу внутри тебя — этой злосчастной бактерии — снова обостриться и попытаться тебя убить. — Значит, это маленькое существо — не единственная угроза, с которой мне предстоит иметь дело, — парировал он с лёгкой усмешкой. — Куда опаснее его — ты сама. Маргарет фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что‑то тёплое, тут же скрытое привычной иронией: — Не преувеличивай. Я всего лишь лекарь, который не позволит тебе умереть раньше времени. Они медленно повернулись и направились обратно во дворец. Утренний свет играл на их лицах, тени ложились причудливыми узорами на каменную дорожку. В воздухе ещё витал аромат роз, но теперь к нему примешивалась легкость их разговора и горечь скорого расставания. ... Позже, у ворот, Маргарет оседлала лошадь. Вокруг собрались те, кто хотел её проводить: Рафаэль, Давид, несколько воинов и лекарей. Каждый находил для неё пару слов — кто‑то благодарил, кто‑то желал удачи, кто‑то просил писать. Балдуин и принцесса Мария стояли чуть поодаль. Когда Маргарет повернулась к ним, король шагнул вперёд. Он посмотрел лекарше прямо в глаза, и в этом взгляде смешались властность правителя и невысказанная тревога. — Береги себя, — произнёс он чётко, без тени улыбки. — И обязательно вернись живой из этой поездки. Это приказ. Маргарет на мгновение замерла, затем её губы дрогнули в ехидной улыбке. Она слегка склонила голову, будто обдумывая королевское повеление, а потом ответила с лёгким поклоном: — Раз это приказ самого короля Иерусалима, то, кажется, я обязана подчиниться. Кто же ещё будет колоть тебе синий яд, если не я? В её голосе звучала привычная насмешка, но за ней угадывалось что‑то большее — то, что оба старались не называть вслух. Балдуин едва заметно улыбнулся, словно признавая её правоту. Он хотел добавить что‑то ещё — возможно, более серьёзное, возможно, менее официальное, — но сдержался. Просто кивнул, коротко и твёрдо, подтверждая свои слова. Мария улыбнулась мягко, почти по‑сестрински: — Мы будем ждать тебя. Да благословит тебя Господь за всё, что ты сделала. Маргарет кивнула, затем легко вскочила в седло. Лошадь тронулась с места, и вскоре пыль дороги скрыла её фигуру, а Балдуин ещё долго смотрел вслед, пока она не исчезла за поворотом. Принцесса тихо коснулась его руки: — Она вернётся. Я знаю её. Он молча кивнул, не отводя взгляда от опустевшей дороги. Где‑то впереди — пять месяцев ожидания. Где‑то позади — процедуры каждое утро и каждый вечер. Её насмешки и колкие шутки. Тот день, когда она впервые изготовила антибиотик от проказы. Пять дней, когда она была в темнице, а он не знал, жива ли она. Крестовый поход. Ночи в одной палатке на одной кровати под гул ветра. Чай со странным действием. Песни у костра со скрытыми намёками. Война, через которую они прошли вместе. Перемирие с Салахаддином и торжественное возвращение в Иерусалим. Прощание перед ее поездкой в торон. Её письмо, на которое он боялся ответить, а когда ответил, уже было слишком поздно. Разбитые тарелки и разговор на кухне, в котором всё равно осталось так много невысказанного. Их танец. Ночные роды, которые она принимала у женщины, жертвуя своим сном. И прогулка в утреннем тумане в саду. А Маргарет, сопровождаемая стражей, ехала в сторону Торона. Ветер развевал её волосы, а на шее, мерцая в утреннем свете, блестело подаренное Балдуином ожерелье, которое она больше не прятала под черным мехом, — молчаливое напоминание о том, что даже на расстоянии их судьбы оставались связаны крепче, чем казалось.