Алтарь забытых мечтаний

Маргарет очнулась от мягкого солнечного света, бившего прямо в глаза. Она приподнялась, ощущая под собой холодный пол. Вокруг — стерильная белизна операционной, привычный гул аппаратуры, запах антисептика. Она села, ошарашенно оглядываясь. На ней — белый халат, под ним обычная одежда. Голова болела, будто после лёгкого удара, а в мыслях царил хаос. Она была снова в двадцать первом веке. А на календаре было то число, которое она запомнила, перед тем как каким-то образом попала в двенадцатый. «Разве не должно было пройти полгода?» — пронеслось в голове. «Что за чертовщина?» «Я просто отключилась или уснула от усталости прямо в своём кабинете, и всё это был сон?» Всё пережитое в прошлом кажется ей реалистичным сном, кошмаром или галлюцинацией под действием болевого шока и лекарств. Пугало лишь одно: она помнила слишком много деталей. Да, уже не все. Но этого было достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. Она закрывает глаза и пытается вспомнить запах Иерусалима: пыль, ладан, жареный хлеб. Но сейчас в воздухе — только антисептик и кофе из автомата. Она трогает стену — гладкая, холодная. В XII веке камни были шершавыми, тёплыми от солнца. «Почему всё так… чётко?» — думает она. — «Почему я помню вкус фиников, которые ела на рассвете перед поездкой?» Коридоры больницы были пусты — раннее утро, все ещё спали. Маргарет поднялась, пошатываясь, и направилась в туалет. Каждый шаг отдавался в голове пульсацией, а взгляд цеплялся за привычные, но теперь словно чужие детали: блестящие металлические ручки дверей; цифровые часы на стене, отсчитывающие секунды; пластиковые контейнеры с дезинфицирующими средствами; мониторы, мигающие зелёными линиями. В туалете она подошла к зеркалу и умыла лицо ледяной водой. Холод немного привёл в чувство, но когда она подняла глаза, замерла. В отражении — не восемнадцатилетняя девушка с рыжими кудрями, а двадцатичетырёхлетняя женщина с прямыми длинными чёрными волосами, собранными в пучок и выбившимися из‑под белой врачебной шапочки. Она стояла перед зеркалом, и ледяные капли стекали по её щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Отражение казалось чужим — будто лицо принадлежало кому‑то, кто только что вернулся с войны, но никто этой войны не видел. Она опустила взгляд под халат и нащупала что‑то на груди. Под тканью рубашки тускло блеснуло ожерелье. То самое. Подаренное Балдуином. «Его не могло быть здесь, — подумала она. — В нашем веке такие вещи не носят. Их не делают. Их не продают.» Тонкая работа лучшего Иерусалимского ювелира. Изумруды и рубины в золотой оправе, похожие на капли росы на лепестках роз. Она кладёт ожерелье на раковину, закрывает глаза, и делает глубокий вдох. — Может, я купила его? Может, оно всегда было у меня, а всё остальное — бред? Она провела ногтем по металлу — звук тихий, но чёткий. «Это не сон», — думает она, но тут же одёргивает себя: «А что тогда?» Она глубоко вдохнула, пытаясь понять, что вообще происходит. Она даже помнила о другой прошлой жизни, когда работала в правоохранительных органах в СССР, хоть и смутно. Почему её решили вернуть из двенадцатого века не в эту жизнь, а в жизнь хирурга? Сбой в матрице? Почему она помнила о своих прошлых жизнях, когда находилась в Иерусалиме 12 века? Почему она помнит всё сейчас, и каким образом она вернулась обратно в прошлую жизнь? А главное, что за силуэты и библейские голоса она слышала в последние минуты пребывания в 12 веке, как будто сам Всевышний пришёл за ней? Эта ситуация заставляла поверить даже атеиста. Неужели бог решил провести над её душой.. так скажем, эксперимент, отправив ее в совсем другую жизнь в XII век, не просто так, а для выполнения цели. Это объясняло те непонятные слова ангела о том, что ее цель в том мире выполнена. «Цц, походу заразилась от Балдуина его чрезмерной верой в Бога за эти полгода» — усмехаясь про себя, подумала она. Зайдя в первый попавшийся кабинет, она села за компьютер и вбила в поисковик: «Иерусалим, Балдуин IV, проказа, 1180‑е». Выпадает множество статей. Она читает — и её охватывает ледяной ужас. Все детали, которые она «придумала», совпадают с историческими фактами. Даже имя лекаря, которое она изменила на более подходящее к Иерусалиму двенадцатого века, оказывается реальным — его упоминают в хрониках. Маргарет продолжала вчитываться в строки на экране, пока в коридоре не зазвучали первые утренние голоса — пришли врачи, медсестры, начался обычный больничный ритм. Она вздрогнула, будто её вырвали из глубокого транса. Быстро, почти судорожно, закрыла все вкладки. Движения стали чёткими, автоматическими — как всегда перед операцией. Ни тени смятения, ни намёка на ночные видения или странные воспоминания. Только холодный расчёт, только дело. «Потом разберусь», — мысленно отрезала она. — «Сейчас — работа». ... В операционной её уже ждали: пациент в критическом состоянии, время на исходе. Маргарет надела стерильный халат, перчатки, кивнула анестезиологу: — Давление? — 90 на 60, пульс 110. — Начинаем. Она вошла в зону операции с той же железной сосредоточенностью, что и всегда. Ни мыслей о Иерусалиме, ни образов прокажённого короля, ни вопросов о необъяснимом возвращении. Только скальпель в руке, только монитор, только жизнь, висящая на волоске. — Зажим, — коротко бросила она. Помощник мгновенно подал инструмент. — Ещё один. Быстрее. Её голос звучал ровно, почти бесстрастно. Никаких колебаний, никаких лишних слов. Только команды, точные, как удары метронома. — Кровотечение усиливается. — Коагулятор. Она работала быстро, но без суеты — так, как учила себя годами: ни на секунду не терять контроль, ни на миг не поддаваться эмоциям. Каждое движение выверено, каждый взгляд — на монитор, на показатели, на рану. Где‑то на периферии сознания мелькнуло: «А ведь в XII веке у меня не было ни коагулятора, ни мониторов. Только руки, травы и мои знания…» Но она тут же отбросила мысль. Не время. — Давление падает! — предупредил анестезиолог. — Адреналин. И держите его, — скомандовала она, не отрывая взгляда от раны. Пальцы двигались с механической точностью, словно тело помнило, что делать, даже когда разум пытался ухватиться за необъяснимое. Но здесь, в операционной, она была на своём месте. Здесь она знала правила. Здесь она спасала жизни. Через два часа операция завершилась. Пациент стабилизирован, переведён в реанимацию. Маргарет сняла перчатки, вымыла руки, провела ладонью по лицу. Усталость накатила внезапно, но это была привычная усталость — не от бессонных ночей в средневековом госпитале, а от напряжённого, но понятного ритма современной медицины. Кто‑то из ассистентов спросил: — Вы в порядке, доктор? Выглядите… напряжённой. Она коротко кивнула: — Всё нормально. Следующая операция через час. Подготовьте пациента. И вышла в коридор, где уже кипела обычная больничная жизнь: разговоры, звонки, шаги, запах кофе из буфета. Всё было здесь, в её времени, в её мире. Но где‑то глубоко, под слоем профессиональной собранности, оставался вопрос — тихий, настойчивый: «Вернусь ли я снова в 12 век?» Она спрятала его туда же, куда прятала всё лишнее перед операцией: в дальний угол сознания. Потому что сейчас — только работа. А остальное… остальное подождёт. Маргарет работала без передышки — операция за операцией, с короткими перерывами лишь на то, чтобы сменить халат, глотнуть воды и быстро просмотреть карты следующих пациентов. Время слилось в единый поток сосредоточенности, где существовали только монитор жизненных показателей, скальпель в руке и чёткие команды ассистентам. Первая операция — экстренная резекция кишечника. Пациент поступил с острой непроходимостью, счёт шёл на минуты. Голос Маргарет звучал твердо, а руки работали безошибочно. Когда последний шов был наложен, а пациент стабилизирован, она лишь коротко кивнула анестезиологу и направилась в предоперационную — следующий больной уже ждал. Вторая операция — удаление опухоли. Здесь требовалась ювелирная точность: опухоль располагалась в труднодоступном месте, рядом с крупными сосудами. Маргарет склонилась над полем операции, полностью погрузившись в процесс. В такие моменты мир сужался до размеров раны, а всё остальное — воспоминания, странные видения, вопросы без ответов — отступало на задний план. В перерыве между второй и третьей операцией она зашла в ординаторскую, чтобы выпить кофе и взглянуть на расписание. Руки слегка дрожали от напряжения, но взгляд оставался острым, цепким. Медсестра протянула ей новую карту: — Доктор, следующий пациент — мужчина 52 года, подозрение на инфаркт миокарда, требуется экстренное шунтирование. Маргарет кивнула, быстро просматривая анализы: — Готовьте операционную. И предупредите кардиореанимацию — после операции сразу в их отделение. Третья операция оказалась самой сложной за смену. Сердце пациента работало на пределе, каждый шаг требовал предельной концентрации. Маргарет чувствовала, как пот стекает по спине под стерильным халатом, но не позволяла себе отвлечься ни на секунду. Её движения были выверенными, словно она танцевала сложный, опасный танец, где ошибка могла стоить жизни. Когда последняя операция завершилась, а пациент был передан реаниматологам, Маргарет наконец сняла перчатки и маску. Часы показывали 21:45 — её смена закончилась два часа назад, но она не заметила. Она вышла в пустой коридор, чувствуя, как накатывает усталость. Ноги гудели от долгого стояния, спина ныла, а в голове всё ещё звучали команды, которые она отдавала в операционной. Но где‑то под слоем физической усталости тлел тот самый вопрос. Она глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Завтра — новый день, новые операции, новые жизни, которые нужно спасти. А пока… пока можно просто вернуться домой, принять душ и попытаться уснуть. Перед тем как покинуть больницу, она заглянула в реанимацию — проверить своих пациентов. Все стабильны. Это главное. На выходе из здания она остановилась, глядя на вечернее небо. Где‑то там, за облаками, был Иерусалим XII века. Где‑то там остались её клятвы, её миссия. И ещё один её пациент, не менее важный и не до конца вылеченный. Но здесь — здесь её ждали другие клятвы и другая миссия. ... Маргарет открыла дверь квартиры — и замерла на пороге. Комната выглядела… непривычной. Будто была последний раз здесь не вчера, а полгода назад. Будто всё это время квартира стояла пустой, а она лишь изредка видела её в чужом сне. Знакомые вещи — книжные полки, фото в рамке, ваза на столике — казались декорациями к жизни, которую она когда‑то играла. Она медленно прошла внутрь, касаясь ладонью стены, словно проверяя, «реальна ли она?» В ванной она долго смотрела на своё отражение. Чёрные прямые волосы, усталые глаза, бледная кожа. Ни следа рыжих кудрей, ни загара от иерусалимского солнца. Только ожерелье на шее — тяжёлое, настоящее, с изумрудами и рубинами, похожими на капли росы на лепестках роз. Она включила воду, горячую, почти обжигающую, и встала под струи. Пар заполнил комнату, скрывая очертания, превращая реальность в туман. Она закрыла глаза — и на миг увидела не кафель и зеркало, а каменные стены, мерцание свечей, тени на полу госпиталя. Услышала не шум воды, а шёпот больных, звон металла, звон колоколов. Выключив воду, она вытерлась, натянула мягкую пижаму — и снова взглянула на ожерелье. Пальцы коснулись камней, провели по золотой оправе. «Если я сниму его… исчезнут ли воспоминания?» Страх был иррациональным, почти детским, но сильным. Она не сняла его. Устроившись на диване, она подтянула колени к груди, обхватила их руками. В квартире было тихо — слишком тихо. Ни криков с улицы, ни звона доспехов, ни запаха ладана и жареного хлеба. Только гул холодильника, далёкий шум машин за окном и тиканье часов. Её взгляд упал на стопку книг на краю стола — медицинские учебники, монографии, статьи. Всё то, чем она жила до… до Иерусалима. До Балдуина. До миссии, которую, как сказал тот свет, она выполнила. «А что теперь?» — подумала она, проводя пальцем по краю ожерелья. Ответа не было. За окном зажглись фонари, их свет пробивался сквозь занавески, рисовал на полу жёлтые полосы. Маргарет свернулась калачиком, прижимая к груди подушку. Усталость навалилась, как тяжёлое одеяло, но сон не шёл. В голове крутились образы, то из 12 века, то из 21. Всё это — её жизнь. Но почему она чувствует, что разорвана надвое? Она закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. И в этой тишине, среди теней и света фонарей, она прошептала — не вслух, а где‑то внутри себя: — Я здесь. Но я всё ещё там. Ожерелье холодило кожу. Оно было реальным. Значит, и всё остальное — тоже. А в голове снова и снова прокручивался один и тот же вопрос: «А как же курс лечения Балдуина?» Она мысленно вернулась к последним дням в Тороне. Тогда она чётко рассчитала сроки: прошёл уже месяц, который она потратила на открытие госпиталей, и до повторного курса антибиотиков — оставалось пять месяцев. Не раньше, чтобы не перегружать организм, но и не позже, чтобы не дать бактерии проказы вновь набрать силу. Она лично подготовила запасы лекарств, расписала дозировки, оставила подробные инструкции… Но кто теперь сделает ему это когда придёт время? «Он доверяет мне», — подумала она, и от этой мысли стало больно. Она попыталась вспомнить его, но образ стал размытым. Светлые, слегка кудрявые волосы, голубые глаза.. а в глазах — привычная смесь упрямства и усталости. «Ты вернёшься?» — спрашивает он. А она отвечает: «Обязательно». Теперь это «обязательно» повисло в пустоте. — Если бы я могла передать им хотя бы записку… — прошептала она. — Хотя бы одно слово. Но как? Между ней и Балдуином — не километры, а века. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. «Я не могу помочь ему оттуда. Но я могу не подвести здесь». Завтра — новая смена. Новые пациенты. Новые жизни, которые зависят от её знаний, её рук, её решений. И если она не справится здесь, то всё, что она сделала в XII веке, потеряет смысл. «Я спасла их шанс. Теперь нужно спасти свой».