Под маской

Райна вошла в свою комнату и взгляд тут же зацепился за шарф и записку на кровати. Она замерла на пороге, не успев даже закрыть за собой дверь. Сердце пропустило удар от неожиданности. На её идеально заправленной койке, на подушке, где обычно лежала только голова, сейчас покоилось нечто чужеродное. Тонкая ткань шарфа переливалась в тусклом свете лампы, и Райна узнала её сразу. Эту расцветку не спутаешь ни с чем, это был ее шарф, выцветший синий, когда-то яркий, почти королевский, а теперь выгоревший до серо-голубого. Рядом белел конверт. Плотная бумага, никаких пометок, только её имя, выведенное тем самым летящим почерком, который она уже видела однажды. — Это что еще? — взяла она их в руки. Шарф оказался неожиданно тяжёлым. Или это руки дрожали? Райна поднесла ткань к лицу и вдохнула. Пыль. Металл. И что-то неуловимое, древнее, что не имело запаха, но чувствовалось кожей — время. Двести лет, застывшие в волокнах. Господи, он правда хранил это всё время? Где? В сейфе? Под подушкой? В музее личных вещей, которые напоминают о том, что натворил? Она развернула записку. Пальцы слегка подрагивали, когда она сломала сургучную печать — настоящую, восковую, с вензелем «О». «Райна, я сохранил твой шарф, в котором ты была в тот трагический день, когда на базу напал Посейдон. Хотел отдать его тебе, когда ты очнешься. Я надеюсь, что ты сможешь меня простить и у меня получится загладить свою вину перед тобой. Октавиан» Райна замерла, не зная как реагировать. Она перечитала записку три раза. Потом ещё раз. Слова плыли перед глазами, отказываясь складываться в предложения. Сохранил... хотел отдать... простить... загладить вину. Она снова посмотрела на шарф. Поднесла его к лицу уже осознанно, глубоко вдыхая. И вдруг, сквозь пыль и запах времени, ей показалось, что она уловила что-то ещё. Свой собственный запах? Двести лет назад? Невозможно. Но сердце сжалось. Я была в нём в тот день. Я бежала. Держала за руку... его. А потом... Память не давала картинки, только ощущения: страх, боль, и чьи-то руки, накрывающие её лицо этим шарфом, чтобы защитить от дыма? Чтобы утереть слёзы? Она не знала. Что ты чувствовал, когда сворачивал его в последний раз? Что ты чувствовал все эти годы, когда видел эту тряпку в своих вещах? Вопросы остались без ответов. Как и всё, что касалось Октавиана. Райна так и стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке шарф, в другой записку, когда в дверь раздался стук. Она вздрогнула. Шарф выскользнул из пальцев и упал на пол бесшумной тенью. — Чёрт, — выдохнула она, на мгновение замерев. Стук повторился. Настойчивее. Три коротких удара. Райна поспешила открывать. Рванула дверь, уже зная, что увидит, и одновременно не зная ничего. Первым делом взгляд зацепился за маску. Ту самую. Белую. Гладкий пластик, за которым можно спрятать всё что угодно: лицо, возраст, эмоции, душу. Испуг подкатил к горлу ледяной волной. Сердце забилось где-то в ушах, заглушая всё вокруг. Он здесь. Зачем? Что ещё? Она подняла взгляд выше: к волосам, которые должны быть белыми, как лунный свет, как у того, кто носит маску уже множество лет... И сердце пропустило удар. Черные. Встрёпанные. Спадают на лоб. Под ними глаза, в которых пляшут черти, знакомые до каждого по отдельности. — Рейн, слышал, тебе нравятся загадочные мужчины в масках, — послышался насмешливый голос. Облегчение ударило в голову. Следом — злость. Такая тёплая, живая, родная, от которой захотелось одновременно ударить нахала и расцеловать. — Ван Хейс, ты совсем из ума вышел?! — зашипела она, хватая его за форму и с силой втаскивая внутрь. — Если кто тебя увидит! Ксандр уже смотрел не на неё. Взгляд его упал на шарф, валяющийся на полу, на записку в её руке. — Что это у тебя? Райна проследила за его взглядом и только сейчас вспомнила, что всё ещё сжимает в пальцах бумагу. — Шарф и записка, — ответила она глухо. — Канцлер хранил двести лет его. — Она подняла ткань с пола, разглядывая её так, будто видела впервые. — Вернул с искренними извинениями и уверениями, что очень ждал этого момента. Ван Хейс подошёл ближе. Взял шарф из её рук. Повертел, разглядывая выцветшую ткань. — Хм. Двести лет, говоришь? — Он понюхал шарф и скривился. — Пахнет архивом. И, кажется, нафталином. — Ксандр. — «Загладить вину». — Он вернул шарф ей в руки и взял записку, пробежал глазами. — Ага. Ну-ну. А сам, значит, двести лет ждал идеального момента, чтобы вернуть тебе твою вещь. — Он хмыкнул. — Детка, я и пары часов без тебя не могу. Она посмотрела на него, на глаза, в которых плескалось то самое, от чего подкашивались колени. — Ксандр... — Райна... — передразнил он, делая шаг вперёд. Сахарный голос, которым он произнёс её имя, обжёг кожу. Она знала этот тон. Он не предвещал ничего хорошего. Вернее, предвещал, но такое «хорошее», от которого потом весь бункер будет знать, что произошло. Она не дала ему договорить. Рванула маску с его лица резко, нетерпеливо, одним движением, в котором выплеснулось всё: страх, злость, желание, нежность, всё, что копилось неделями. Пластик противно скрипнул, зацепившись за ухо, но она не обратила внимания. Швырнула маску в угол, даже не глядя, куда она полетит. Та с глухим стуком отлетела куда-то под шкаф и затихла, словно её и не было. И тут же она впилась в его губы. Поцелуй вышел злым. Голодным. Таким, каким должен быть поцелуй людей, которые слишком долго ждали, слишком долго сдерживались, слишком долго притворялись, что всё нормально. Она вцепилась в его волосы, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. Его запах ударил в голову сильнее любого вина. Он ответил мгновенно. Жадно, почти грубо. Его руки впились в её талию, притягивая так, что между ними не осталось ни миллиметра. Она чувствовала, как сильно он хочет её — это читалось в каждом движении, в каждом вздохе, в том, как его пальцы сжимались на её бёдрах, — и это заводило до помутнения, до дрожи в коленях. Не разрывая поцелуя, он толкнул дверь ногой. Та захлопнулась с грохотом, от которого, кажется, вздрогнули стены. Щелчок замка прозвучал как выстрел, и они остались вдвоём. Наконец-то. Чёрт возьми, наконец-то. Он разорвал поцелуй первый, тяжело дыша. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Смотрел. В его глазах горел голод — чистый, первобытный, тот самый, от которого у неё подгибались колени ещё на тренировках. Но не только. Там было что-то ещё... Нежность, которая не вязалась с этим звериным блеском. Обожание, от которого хотелось плакать. И такая глубина, что, глядя в неё, можно было утонуть безвозвратно. — Знаешь, сколько я этого ждал? — Голос хриплый, сбитый, будто он бежал марафон. — Покажи. Она сама не узнала свой голос. Он усмехнулся. Усмешка вышла короткой, злой, предвкушающей. И резко развернул её, прижимая лицом к стене. Райна вскрикнула от неожиданности, но тут же закусила губу, чтобы не закричать снова. Холодная поверхность обожгла щёку. А сзади — жар. Его тело вжалось в неё, горячее, твёрдое, не оставляющее сомнений в том, чего он хочет и как сильно. — Ксандр... — Тсс. Он жадно целовал её шею сзади, но вместе с тем невероятно нежно. Контраст сводил с ума. Его губы скользили по коже, оставляя за собой дорожку мурашек, а руки уже сжимали бёдра, притягивая ближе, вдавливая в себя. Райна застонала, упираясь ладонями в стену. Пальцы скользили по холодной поверхности, но внутри всё горело. Каждое прикосновение отдавалось внизу живота сладкой судорогой. Его руки скользили по её телу: по бокам, по животу, сжимали грудь. Она выгибалась, прижимаясь к нему, ловя каждое движение, каждое касание. Слышала, как его дыхание сбивается, учащается. Чувствовала, как сердце колотится где-то рядом… или это её собственное готово вырваться из груди? — Хочешь меня? — шепнул он ей в ухо, обжигая дыханием. — Да. — Громче. Она развернула голову, насколько позволяла поза. Посмотрела ему в глаза. В них горел огонь. — ХОЧУ! Он резко прижал её к стене ещё сильнее. Одной рукой сжимал грудь, второй потянул вниз молнию на её джинсах. Райна замерла. Дышала часто, сбито, не в силах сделать вдох. Внутри всё сжималось в тугой узел: предвкушение, страх, желание, всё сразу. — Что ты... — Тсс, — шепнул он. Его пальцы скользнули внутрь. Медленно. Дразняще. Она чувствовала каждое движение, каждое прикосновение и это было слишком… слишком хорошо. Внизу живота взорвался фейерверк, разбегаясь по телу горячими волнами. Она застонала, вцепившись в стену. Ногти царапали краску, оставляя белые полосы. Он двигал пальцами внутри неё: сначала медленно, изучая, пробуя на вкус, запоминая каждый звук, каждую её реакцию. Потом быстрее. Одновременно целовал шею, плечи, лопатки. Каждый поцелуй как электрический разряд, бьющий прямо в позвоночник. Она стонала, выгибаясь назад, прижимаясь к нему задом, ловя каждое движение. В голове не осталось ни одной мысли только ощущения. — Какая ты мокрая, — выдохнул он ей в ухо, и от его голоса мурашки побежали по коже табуном. — Боже, Райна... ты вся дрожишь. — Заткнись... — О, нет. — Он куснул её мочку уха, не больно, но чувствительно. — Я хочу слышать тебя. Каждый звук. Он добавил второй палец. Райна вскрикнула от неожиданности, от удовольствия, от того, что это было слишком. Колени подкосились, но он держал её, прижимая к стене, не давая упасть. — Держись, детка. Мы только начали. Она кусала губу до крови, стараясь не сорваться на крик. Но когда его пальцы нашли нужное место, когда движение стало точным, направленным, она забыла, как дышать. Забыла, как зовут. Забыла, где находится. — Ксандр... я... я сейчас... Внутри всё сжималось, натягивалось, готовое взорваться. — О, нет, кошечка, не сейчас... — Его голос низкий, вибрирующий, проникающий под кожу. Он замедлился. Резко. Мучительно. Пальцы двигались теперь медленно, дразняще, не давая того, чего она хотела. Райна застонала в голос от желания, от того, что это пытка. — Пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Ксандр, ты... скотина... — Знаю. — Он улыбнулся, она это почувствовала кожей.  Она тяжело дышала, упираясь лбом в стену. Капли пота стекали по вискам. Внутри всё горело, пульсировало, требовало разрядки. Он вытащил пальцы. Внутри всё сжалось от потери. — Повернись, — скомандовал он хрипло. Она повернулась. Медленно, всё ещё опираясь спиной о стену. Смотрела на него снизу вверх и видела его лицо. Растрёпанный, с блестящими от пота висками, с глазами, в которых горел тот самый голод, от которого у неё подкашивались колени. Он был прекрасен. Абсолютно, невыносимо прекрасен. Он расстегнут штаны и подхватил её под ягодицы, отрывая от пола. Она обхватила его ногами, прижимаясь так сильно, будто хотела слиться с ним в одно целое. Он вошёл в неё резко, одним движением. Всё ещё у стены, не давая опомниться. Райна вскрикнула, вцепившись в его плечи. Ногти впились в ткань формы, в кожу под ней. Ощущение наполненности было таким острым, таким правильным, что на глаза навернулись слёзы. — Больно? — выдохнул он, замирая. В голосе были тревога, нежность, готовность остановиться. — Нет. — Она мотнула головой, смахивая слёзы. — Твою мать, нет. — Она посмотрела ему в глаза, заставляя поверить. — Это... это так... — Что? — Прекрасно. Он выдохнул, будто боялся услышать другое. И начал двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть, давая ей почувствовать каждое движение, каждое касание внутри. Потом быстрее. Сильнее. Глубже. Райна царапала его спину, впиваясь ногтями. Он стонал, утыкаясь лицом ей в шею, и эти стоны заводили сильнее любых слов. Комната наполнилась звуками: их сбитое дыхание, его низкое рычание, её стоны, которые она больше не пыталась сдерживать. Он вбивался в неё глубоко, сильно, ритмично. Каждое движение отдавалось во всём теле, заставляя забыть обо всём на свете. О мире снаружи. О канцлере. О прошлом. О будущем. Оставались только они. Только здесь. Только сейчас. — Смотри на меня, — потребовал он хрипло. — Хочу видеть твои глаза. Она с трудом разлепила веки, казалось, на них висят тонны удовольствия. Посмотрела на него. В его глазах было всё. Любовь, которую он так долго скрывал за ухмылками и подколами. Страсть, от которой плавился воздух. Нежность, неожиданная, ошеломляющая. И этот голод, который, кажется, никогда не утолить. — Я люблю тебя, — выдохнула она. Он замер на секунду. В глазах мелькнуло что-то — удивление? неверие? счастье? — а потом он продолжил с новой силой, почти жестоко, вколачивая её в стену. — Ещё раз. — Я люблю тебя. — Ещё. — Люблю. Люблю. Люблю... Она кончила первой. Резко, сильно, неожиданно. Выгнулась дугой, запрокинув голову. Крик сорвался с губ, но он заглушил его поцелуем, жадным, глубоким, принимающим всё, что она могла дать. Она чувствовала, как он напрягся, как его тело завибрировало, как мышцы свело судорогой. Он кончил следом, утыкаясь лицом ей в шею, сжимая её так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Будто она мираж и всё это сон. Они стояли так долго. Тяжело дышали. Приходя в себя. Возвращаясь в реальность. Потом он опустил её на пол. Осторожно. Бережно. Ноги не держали, пришлось опереться о стену. Он поддержал, не давая упасть. — Ты как? — спросил тихо. В голосе — забота, нежность, всё то, что он обычно прятал за ухмылками. — Жива, — выдохнула она. — Кажется. Он усмехнулся. Уткнулся лбом в её лоб. Закрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Без пафоса. Без игры. Просто констатация факта. У неё внутри всё оборвалось и зацвело одновременно. — Знаю, — прошептала она. — И я. А в это время где-то в углу валялась белая маска. Та, с которой всё началось. Теперь это был просто кусок пластика на полу. Ненужный. Пустой. Не вызывающий никаких эмоций. А они были живые. Настоящие. Любящие. Без масок. Наконец-то без масок.