Посмотри на (себя) меня

      В комнате, если погружённое в туман помещение вообще можно назвать комнатой, стояла ватная тишина, прерываемая только шелестом кожи о кожу и собственным медленным сердцебиением. Присутствие Безумного Рыбника больше не вгоняло в тревогу, да и сам он (Рыбник) не рвался устраивать переполох в зыбком сновидении — просто лежал, рассыпав чёрные кудряшки на груди Шурфа. Пожалуй, стоит в будущем чаще утихомиривать свою юную версию именно таким способом.       Встреча с собой — повод для неиссякаемых гипотез, связанный со множеством оговорок. Рассуждая обо всём произошедшем, нельзя даже с уверенностью сказать, был то монолог или диалог, потому что лиц — в прямом смысле — двое, но лицо — как личность — одно. Неудобно, когда возникают неточности в терминологии, но с Рыбником никогда не получалось иначе.       Лонли-Локли положил ладонь на голову своей миниатюрной копии, и пальцы сразу утонули во взъерошенных прядях — несмотря на спутанность, они были на редкость мягкими и блестели в приглушённом свете. Сейчас Рыбник выглядел совсем беззащитным и маленьким, словно котёнок, пригревшийся на солнце.       Им никогда не требовалось много слов — достаточно было встретиться взглядом, чтобы понять чувства двойника. Не согласиться с ними и не коснуться их, а именно понять природу эмоции — впитать всю её глубину. Как на мгновение утонуть в чужих глазах, потерять размытую границу, стать единым целым.       Всего на миг. — Думаешь, ты приручил меня? — полушёпотом спросил Безумный Рыбник. — Даже если я нравлюсь себе во всех ипостасях, я всё ещё ненавижу твоё занудство. — Будь добр, определись, — отозвался Шурф.       Рыбник приподнялся и уставился на него большими, бездонно-чёрными зрачками. Лонли-Локли спустил руку ниже, на тёплую спину — нащупал позвонки и притянул к себе. — А мы стали ближе, — заявил вдруг многократный обладатель кубка за самую звериную улыбку. Точнее, гипотетический её обладатель, потому что Шурф не припоминал, чтобы такой кубок вообще существовал. — Ты не начнешь плакать и биться в истерике, если я скажу, что ты — это я?       Шурф приподнял брови, мол объясняйся нормально, потому что разгадывать намёки младшей половины не собирался, хотя и без дальнейших пояснений примерно осознавал, к чему тот клонит. Безумный Рыбник же, не упуская возможности сократить расстояние между лицами, продолжал всё тише и тише: — Я время от времени ловлю себя на твоей мысли. Она в моей голове, но слишком скучная, чтобы действительно быть моей. Понимаешь? — расстояние между его встревоженной мордашкой и сэром Лонли-Локли достигло пары дюймов, но уравновешенная часть их общего тела слишком тщательно обрабатывала полученную информацию, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. — Ладно, — наконец выдохнул Шурф, флегматично наклонив голову. — Я полагал, что ты с самого начала был способен на телепатию. Что ж, я вновь переоценил твои способности к прогрессу.       Рыбник был вынужден приложить титанические усилия, чтобы состроить обиженную мину, хотя рот уже растянулся в ухмылке. Ему нравилось остроумие Лонли-Локли — оно в какой-то степени доказывало и его собственный недюжинный интеллект.       Чтобы заткнуть язвительного умника, он собирался впиться в его губы, но прежде, чем ему это удалось, Шурф перехватил его тонкую фигурку второй рукой и прижал к матрасу. Безумный Рыбник замер, с интересом хлопая ресницами, а Великий Магистр вдруг сел на кровати, явно пребывая в недоумении от собственного поступка. Он с немой претензией переводил взгляд со своей ладони на взволнованного двойника и обратно, что-то невнятно бормоча.       Рыбник прильнул обратно и только теперь расслышал фразу, которую Шурф растерянно повторял: — Это не было моим решением, — юная версия спрятала улыбку в его плече.       «Разумеется. Это было моим решением».

***

      Сэр Лонли-Локли открыл глаза, но светлее не стало. В покоях Великого Магистра было пусто и промозгло — через приоткрытое окно нахально задувал пахнущий сырыми листьями ночной ветер. Подниматься пришлось рывком, потому что налитое свинцовой тяжестью тело упорно сопротивлялось пробуждению: проводить время с Рыбником для него, видимо, также утомительно, как и бодрствовать.       Вдох… выдох.       «Мой дорогой Магистр, ты хоть знаешь, как у меня спину ломит?!» — раздался в сознании возмущённый вопль. Н-да, начинать утро с ора прямо в голове — нисколько не романтично. — Не у тебя, а у меня, — педантично поправил Шурф, с неприязнью отмечая боль в пояснице.       «У нас», — подытожил непризнанный гений аналитики и добавил заговорщическим шёпотом. — «А ты в всё-таки подумай над всем этим… Занятные вещи происходят».       Прежде, чем последовать совету, он собирался отправиться к бассейнам для омовения, потому что распорядок в жизни — то немногое, что с верностью супруги держало его на ногах. Но, по всей видимости, его же собственная темпераментность в юности была куда грандиознее какого-то режима.       Он застыл.       Первая мысль Шурфа была предположением, что в груди у него взорвался, выбивая весь воздух из лёгких, оглушительный фейерверк. К счастью, ощущения были безболезненными, а потому попадание инородного тела за рёбра можно было исключить. Так что это было за вспыхнувшее чувство? Лонли-Локли заторможенно идентифицировал: восторг. С чего и почему — сам хотел бы знать.       Тут нашёл что сказать Безумный Рыбник. Но нашёл не вовремя, потому что у старшей версии от всплесков явно чужого ликования темнело в глазах — немудрено после многих лет скупой на эмоции жизни. С трудом разбирая то, что частит захватчик его нервов, Шурф глотал воздух и пытался свыкнуться со своим новым — хорошо забытым старым — положением.       «…ить бы эти стены!» — черепная коробка, и без того раскалывающаяся, отвратительно гудела от голоса внутри. Безумный Рыбник, словно прочитав мысли, заговорил тише. — «Тело у нас теперь совсем одно, так что моё удовольствие — твоё удовольствие. И с чего ты решил, что это не романтично?»       Пришлось упереться ладонью в стену, чтобы не потерять равновесие от невообразимого диссонанса — в голове грохотал заливистый смех, а Шурф со скрипом сопротивлялся желанию присоединиться к своей сбрендившей юности. Он одновременно требовал, чтобы Рыбник немедленно заткнулся, и сходил с ума от распирающей радости. Вопрос к задаче: какие из этих эмоций действительно его? Ответ: скорбь по подушке и беззаботному «вчера».       Ладно. Как бы там ни водилось с потребностью заехать (в сугубо педагогических целях) по кое-чьей челюсти, а первостепенное в любой чрезвычайной ситуации — дышать и мыслить конструктивно. Если с первым пунктом проблем почти не возникало, то для выполнения второго Шурфу необходимо было остудить голову, чем он немедленно и занялся. Как-никак с самого начала собирался.       Когда бассейны для омовения наполнила прозрачная жидкость с тонким цветочным ароматом, а затем и сам сэр Лонли-Локли погрузился в вышесказанную ёмкость, мысли нехотя заворочались в нужном направлении. Ясно было одно: Безумного Рыбника как отдельного внешнего субъекта больше не существовало — он окончательно и бесповоротно «вселился» в Шурфа. Что стало толчком и как долго длится процесс соединения — неясно, но он сам представлялся Великому Магистру естественным итогом предшествовавшего «расслоения» личности. Если упрощать, то Лонли-Локли пустил Рыбника в дом, из которого когда-то давно выгнал. И, говоря на чистоту, совершенно не собирался вновь жить с данным представителем паразита, но выбора себе не оставил — что сделано, то сделано.       Что до Безумного Рыбника — Шурф в буквальном смысле слова чувствовал его счастье. Ощущал в кончиках пальцев, на загривке, под кожей. Дорвался-таки маленький до власти, пусть даже такой незначительной, как думать в одной голове с её хозяином. Его мысли струились, скакали и переплетались фоном, как шёпот жаровни с камрой, тем не менее Лонли-Локли мог без труда выцепить и ознакомиться с каждой, как с собственной. Хотя… нет, пожалуй, на данной стадии адаптации разобрать что-либо внятное из истошных победных криков в голове было невозможно — зато общее настроение не вызывало сомнений, уже неплохо.       Шурф не мог не признаться, что у него самого уголки губ ползли вверх, и дыхательная гимнастика с трудом помогала держать себя в руках. Всё вокруг — плеск воды, её тёплые объятия, высокий потолок над головой, — было необыкновенно ново и прекрасно для юного сорванца, которому пришлось почти вечность существовать на пустой периферии сознания, обретшему теперь способность жить.       Наслоение блаженства на усталость можно было сравнить разве что с горчицей с шоколадом — оно звенело в ушах как жуткий негармоничный аккорд. Отсечь Безумного Рыбника? Лонли-Локли даже не пытался — всё равно не смог бы, потому что совершенно не представлял, от какой именно части тела или души следует избавиться.       Кстати, о частях тела — у Шурфа были очаровательные тонкие запястья. Бледные, как мрамор, с выступающим сухожилием на ладонной стороне и пересекающей его разветвленной линией вен. Изящная и на вид хрупкая рука, при сжатии которой проступали крепкие костяшки… Он самозабвенно провёл пальцем по коже — интересно, какова на вкус кровь, пульсирующая под ней? Кровь Великого Магистра — своя кровь.       Поднести к губам, сомкнуть зубы и…       От расползающейся по предплечью боли разум немного прояснился. Сэр Лонли-Локли отодвинулся от своей конечности, посмотрел на две алеющие полуокружности и багровую каплю, стекающую с верхней из них. Что. Он. Сейчас. Сделал? А главное — зачем? Кровь капнула в воду, расцвела объёмным узором и сразу растворилась.       На руке выступила вторая капля. Шурф прожигал её широкими зрачками и не двигался ни на дюйм, не способный оторвать голодный взгляд и силой воли удерживающий себя на месте. Капля искристого рубина дразняще медленно поползла по коже — Великий Магистр сглотнул. Глупость, он не станет этого делать. Точно не станет…       «Станешь».       Терпкая, горячая и бессменно металлическая, она имела необычное сладковатое послевкусие. Безумный Рыбник довольно мурлыкнул и «отодвинулся» на второй план, а Шурф поспешил вылезти из воды и залечить руку, стараясь не думать о том, что кровь Великого Магистра — тот ещё деликатес.       Мозгу была необходима смена деятельности, чтобы вернуть пошатнувшееся самообладание. Покончив с утренней рутиной и обнаружив, что солнце всё ещё не собирается подниматься, сэр Лонли-Локли не стал отказывать себе в небольшой паузе перед рабочим днём.       В белоснежной скабе, струящейся вдоль тела, он шествовал по сумеречным коридорам Иафаха в библиотеку. Ключицы и шею при ходьбе обволакивала приятная прохлада, и от этого затылок покрывался мурашками — наверное, Безумный Рыбник в край изголодался по ощущениям, раз выкручивает каждый импульс на максимум. Внутри одобрительно потеплело.       Шурф ускорил шаг — и лишь спустя время задался вопросом, почему так поступил. Ответ нашелся не сразу: пришлось остановиться, глубоко вдохнуть, прислушаться — верно, где-то этажом ниже капала вода. Под её стремительную чеканку он и подстроился, а если говорить точнее, то подстроился один импульсивный Мастер Рыбник, в наглую воспользовавшийся ногами, которые погружённый с свои мысли хозяин ненадолго оставил без присмотра. Это что получается — чтобы вести себя адекватно, придётся теперь отслеживать сокращения каждой мышцы? Варварство, да и только.

***

      Мягко переступили порог библиотеки Ордена Семилистника угуландские сапожки. Вокруг всё было также, как и всегда: высокие стеллажи, на которых лежали книги, несмотря на безупречную чистоту отдававшие стариной; светлые столы и приставленные к ним изящные стулья. Лонли-Локли коснулся корешков толстых томов с ближайшей полки — впервые за долгое время без Перчаток, которые не вполне уверенный в самоконтроле Магистр оставил в ларце, — и аккуратно вынул самый увесистый из них. Книга была ощутимо тяжёлой, но оттого даже более притягательной — Шурф подсознательно надеялся найти под рельефной обложкой тронутое временем и ещё незнакомое знание. Он положил её на ближайший стол и зажёг лампу, присаживаясь.       Взгляд привлекло оставленное кем-то перо буривуха — тонкое и длинное, с пушком у основания и заточенным кончиком. Великий Магистр взял его и повертел в руках. Безумному Рыбнику (а Лонли-Локли не сомневался, что к действию побудил именно он) понравилась его текстура. Ему в целом импонировала царящая атмосфера: небрежно разбросанный холодный свет газовых светильников создавал будто живые, плывущие по стенам полутени, а страницы книги были податливыми и сухими — в самый раз, чтобы медленно водить по ним пальцами, а может и не только…       Шурф заглянул в темень за окном на противоположной стене и невольно скривился — в помноженном отражении его лицо, насколько это позволяла негибкая мимика, было искажено кривой ухмылкой. Живот все ещё сводило неопределённой жаждой, будто Шурф последнее столетие блуждал по раскаленному песку, и впервые на горизонте замаячил оазис. Он даже не мог разобраться, требовал Безумный Рыбник чего-то определенного, или просто сказывалась его извечная тяга к свободе и восхищение от ощущения мира вокруг. Но сэр Лонли-Локли определенно не одобрял, что капризы своей копии приходилось терпеть вот так — телом. Чувствовалось в этом что-то вопиюще неуважительное, но при этом — как ни парадоксально — естественное, словно так было всегда. Он не мог сделать ничего другого, кроме как отпустить. Магистры с ним, пусть улыбается.       Взгляд вновь опустился в книгу.       Шурф то и дело менял позу — привставал на стуле, откидывался на его спинку, покачивался. Чтению такая разминка не мешала, однако Великий Магистр после каждого движения прислушивался к себе и старался угадать: его это инициатива, или ведёт младшая версия? Впрочем, почти сразу стало ясно, что затея безнадёжна — поведение тела вообще не казалось девиантным, и это настораживало.       Сэр Лонли-Локли, конечно, был склонен считать себя «самодержавным» обладателем организма, но в текущей ситуации приходилось привыкать к двоевластию. Рыбника такой расклад тоже не устраивал, ведь он полагал, что сможет отхватить куда больше, чем контроль над бессознательными действиями, а потому отыгрывался как мог — Шурф вздрагивал от каждого шороха, его то окатывало холодным потом, то бросало в жар, однако он умудрялся читать, старательно выполняя дыхательную гимнастику.       В какой-то момент это превратилось в своего рода бой на истощение, где либо Лонли-Локли сдастся и выйдет на переговоры, либо Безумному Рыбнику наскучит его доставать. Но, как это часто происходит, толком не состоявшийся спор быстро ушёл в другое русло: особо опасный внутримозговой смотритель аквариумов попробовал, смеха ради, незаметно вытянуть из Шурфа какой-нибудь звук при помощи подручных материалов. И, о ужас, ему понравилось.       Рыбник весьма умело и незаметно обращался с краем стула, примеченным ещё вначале пером, а затем смог подчинить себе и руки. Невозможное на первый взгляд занятие оказалось простым, потому что сходу различить, от какой именно половины сознания шёл импульс, а значит и отследить такое баловство, было очень сложно.       Шурф, ни разу в жизни не сталкивающийся с недораздвоением личности, даже не замечал, как с собственных губ слетают прерывистые вздохи, а потому для него стало немалым сюрпризом обнаружить себя в… необычном положении. Не стань расфокусировавшийся от дрожи взгляд помехой для чтения, он бы ещё долго пролежал грудью на столе, пока его младшая версия заново познавала все прелести жизни. Увы, стоило ему подобраться к самому сладкому и выбить из Великого Магистра долгожданный отчётливый стон, как тот одёрнул себя и с укоризненно сведенными бровями убрал руку.       Каким бы странным он ни был, этот эпизод прояснил многое. Изначально поведение бесшабашного гордеца казалось невинно-глупым, поэтому не воспринималось Шурфом всерьёз, но теперь Безумный Рыбник на деле доказал, что владеет телом так же свободно, как и его предыдущий хозяин.       Более-менее оптимистичные представления о возможном симбиотическом типе сожительства пошли прахом, ведь сэр Лонли-Локли окончательно убедился: его незрелая версия — угроза всему. Они с Рыбником из разных эпох, и то, что он (действующий Великий Магистр) хочет защитить, может стать просто игрушкой в руках безумца. Следовательно, он просто не имеет права отдать контроль.       В момент, когда Шурфа посетила эта мысль, сущность внутри него умолкла. Но это был не шок, а скорее пауза, чтобы набрать воздуха в лёгкие. Право, для него объясняться было бы лишним — двойник уловил саму суть намерений Лонли-Локли, а потому, раз компромисс невозможен, и скрывать враждебность не было смысла.       После секундой заминки тварь надрывно взревела. Без сомнений — это объявление войны.       Он восстал против себя.

***

      Дальнейшие события, как Шурф ни старался после собирать их по кусочкам, восстановить удавалось лишь частично. Воспоминания постепенно крошились, как песочное тесто, и таяли, оставляя лишь голые чувства. Границы плыли, и в отвратительной веренице бесполезных сражений было не различить ни дней, ни лет. Лишь одно объединяло лоскуты времени: пустота.       Пустота, которая не смолкала ни на миг — всё время копошилась на задворках сознания, ласково твердя: «ты не один». Призрак кого-то, отдалённо напоминающего себя, повторял все мысли, которые Лонли-Локли старался забыть. Тогда собственные ледяные пальцы меняли хват на стопке самопишущих табличек — стискивали, норовя разломать надвое, — и Великий Магистр заново учился шевелить руками. Пожалуй, Перчатки на них стали самым большим соблазном из всех, какие он преодолевал: ладони обжигало огнём, стоило натянуть защитные рукавицы — голодное до могущества проклятие жаждало обнажить когти.       Стало тяжело дышать — каждый раз приходилось подстраиваться под внутренний ритм, вдыхать в унисон с ненасытным двойником, наполняя легкие до отказа. Когда от избытка кислорода темнело в глазах, среди чёрных пятен вырисовывались искажённые черты лица, того самого, чей взгляд он ежедневно выдерживал в зеркале. Выдерживал сначала с презрением, затем с безучастием, а теперь — с холодным раздражением.       Однажды проснувшись, Шурф уже не различал времён суток — казалось, мутная, словно глаз слепца, серота расползалась вдоль горизонта, пронизывала землю и тело насквозь. Мир виделся через грязное стекло, за окном стоял непроглядный сизый туман, и даже фигуры людей напоминали бледные пятна извести из-за форменных лоохи Ордена. Эта пыльная тоска, отягощающая плечи, вгрызалась в конечности, и делать что-либо становилось невыносимо — хотелось лечь и забыться сном. Прямо перед всеми распластаться бездыханным грузом, или камнем осесть на дно безразличного Хурона.       Борец за идентичность пробовал пить бальзам Кахара, но это лишь раззадоривало рвущегося из слабеющих цепей Безумного Рыбника. Тогда он выбрал противоположный путь — изматывал себя работой, лишь бы не оставить телу сил, — и голос в голове принимался уговаривать на передышку. Если с угрозами и агрессивными нападками справляться было привычно, то от пыток убаюкивающим теплом в груди соображения поначалу растекались горячей патокой. Но и к этому он выработал иммунитет – выжег в себе всё, кроме растущей злобы.       Иногда приходило осознание, что Шурф спит. Сон не дарил чудесного исцеления и вообще ничем не отличался от яви, за исключением того, что на лопатки ложилась тяжесть (не) чужих ладоней. Изредка их обладатель вплетал пальцы в волосы Лонли-Локли, касался мокрыми щеками спины. Странно, почему Шурф не испытывал отвращение, а терпел все манипуляции, не размывая глаз? Каждый тихий вздох сзади отзывался в груди, будто эхо в ущелье, и приходилось сквозь сон нащупывать край одеяла, чтобы не утонуть.       Великий Магистр прекрасно понимал, что сопротивляться бессмысленно, но он надеялся, что процесс метаморфозы будет болезненным только для него. Он вполне мог уехать далеко за пределы Угуланда, чтобы не навредить гражданам Соединенного Королевства, и даже намеревался так поступить: собрал вещи, сел в амобилер, а потом… положил сумку обратно — и забыл, почему. Больше попыток сбежать он не предпринимал.       Хотя…       Наверное, стоило.

***

      Распутывать вязкий серый ком, каким являлся промежуток с триста пятидесятого дня *** года эпохи Кодекса по сто двадцать шестой день следующего года той же эпохи — так же эффективно, как и спрашивать у оборотня прогноз погоды, однако день, когда всё изменилось, Шурф запомнил в мельчайших подробностях. Слово «освобождение» было бы в данном контексте не совсем уместно, но никак иначе это описать было нельзя.       С самого пробуждения и до рокового момента — пара часов и ни одного плохого предчувствия. Всё как всегда: безвкусная еда, болезненная белизна лоохи, зудящие от Перчаток запястья и неторопливый шёпот. Нежный и вкрадчивый, предлагающий бросить всё и испепелить Иафах — так просящий свободы.       На мгновение задумавшись, Шурф обнаружил себя в одном из подземелий Ордена — сыром и душном помещении с нагромождением зеркальных ширм, где в каждой прозрачной пластине множилось изображение стоящего напротив. Забытое местечко — члены Ордена здесь редко бывают, а комнату используют как склад. — Зачем? — за неимением другого выбора, он уставился на собственное отражение.       В мерцающем свете жужжащих ламп выражение Великого Магистра приобретало откровенно неживые очертания: сухие потрескавшиеся губы, мертвенно-бледные скулы и исхудавшие плечи, которые топорщились теперь под слишком просторной тканью. Руки висели плетьми, а взгляд был как у вытащенной из воды рыбы.       Ещё одна фигура проступала сквозь Лонли-Локли — он практически ощущал ниспадающие на спину густые пряди, хотя давным-давно их остриг, и мог в мельчайших подробностях изучить безумно распахнутые глаза, пусть он и не помнил времён, когда смотрел так на кого-то. Отвратительно.       Почему он не додумался бить зеркала раньше? Наверное, стискивали правила, но это не страшно — потом можно будет выписать себе письменное разрешение. А пока…

«Исчезни».

      Тысячи осколков ненавистного лица разлетелись, с переливчатым звоном отскакивая от соседних стёкол и оседая на одежде. Внезапно оглохло всё — Шурф, Безумный Рыбник, мир. В донельзя глупой тишине пронеслась донельзя глупая мысль: танец осколков был похож на снег, который в Ехо можно было ожидать десятилетиями. Глупое, даже по-детски наивное соображение гулко отскочило в совершенно пустой голове, а потом её осенило ещё одно открытие: рука — от кончиков пальцев и до плечевого сустава — полностью ему подчинялась. Это было правильно.

«Исчезни».

      Через секунду взорвалась искрами следующая ширма. За ней сразу две, а затем ещё больше… Осколок распорол его щёку, но он не ощутил ни боли, ни желания сбавить обороты. Наоборот — красный цвет блеснул, как огонь, в который следовало подложить дров. Дрожь податливого стекла отдавалась в позвоночнике, и это было так же приятно, как потянуться после долгого, глубокого сна. Подземелье перестало существовать, и сам Лонли-Локли перестал существовать — остались только сверкающие всполохи и отчаянное чувство, из раза в раз шепчущее одно и то же заклинание.

«Исчезни».

      Мелодия разрушения, в клочья разорвав здравый смысл, вдруг стала единственной возможной формой существования Великого Магистра. Когда зеркал в поле зрения не осталось, по коже поползло отвратительное ощущение — он подкрадывался со спины. Липкий страх подступал вместе с гнетущей тишиной, и единственным спасением от него был звон и грохот. Шурф кинулся вверх по лестнице.

«Исчезни!»

      Окна, хрустальные шары, бутылки, стены и потолки — под снос шло всё. Окрылённый внутренней бурей, он сбился со счёта после девятого предмета, а потом и вовсе забыл, что когда-то начинал считать. Лоохи было изорвано в клочья, тюрбан слетел за полной ненадобностью, по лицу и рукам стекали капли грязно-бордового цвета, в глазах блестел звериный азарт.       Как заведённая машина, он убивал любую вещь, в которой видел двойника, после чего бросался прочь, словно тот мог вновь собраться по осколкам и погнаться следом. С каждым лопнувшим стеклом эйфория слабела, и он летел всё быстрее, силясь продлить время свободы. Думать о последствиях не хотелось.

«Исчезни. Исчезни. Исчезни».

      Вся утварь, способная хоть как-то отражать, вскоре закончилось. Лонли-Локли со свистом втянул воздух, заозирался по сторонам, выискивая хоть что-нибудь. Сулящей самые пугающие мучения сейчас была остановка. Но вокруг Шурфа встретили лишь груды серых обломков, от чьего вида ему стало тошно. Тело ломало от повисшей тишины, и он в несколько стремительных прыжков добежал до двери, источавшей чьи-то жалобные вздохи.       Последняя надежда или вишенка на торте? От сладкого предвкушения по коже побежали мурашки… Деревянная створка поддалась без сопротивления, а за ней, забившись в угол, блестели полные слёз глаза. Вот оно, желанное зеркальце — для него у Шурфа был особый подарок. — Ты один остался… так? — он не слышал себя из-за шума крови в ушах, но не имело значения, кто из них закричал в ответ. Приятно, до чего же приятно видеть последние мгновения кого-то столь же глупого, как собственная юность.       Глухо упала защитная рукавица, обнажив холодное сияние Перчаток Смерти. Неспешно похрустев запястьем, рука без дрожи показала жертве пронзительно-голубой глаз. Справедливо ли это? Нет. Зато жизненно… нет, смертельно необходимо.       Приказ был простой:

«Исчезни любой ценой».