Гравитация маленьких рук

Субботнее утро в новой квартире Чонгука началось не с ароматного кофе, а с настойчивого требования Минсо съесть «синюю кашу». Проблема заключалась в том, что никакой синей каши в природе не существовало, но двухлетний ребенок в желтой пижаме с кроликами был настроен решительно. Чонгук, взлохмаченный, с темными кругами под глазами после бессонной ночи за чертежами нового торгового центра, обреченно смотрел в пустой холодильник. — Минсо-я, давай договоримся: белая каша — это почти синяя, если сильно зажмуриться, — пробормотал Чонгук, потирая переносицу. Сын в ответ лишь надул губы и указал пальчиком на стену, разделяющую их квартиру с 402-м номером. — Тэ-тэ! Тэ-тэ каша! Чонгук замер. В памяти мгновенно всплыл образ соседа в розовой рубашке. Прошло три дня с их первой встречи в коридоре, и всё это время Чонгук ловил себя на странном чувстве. Он, человек структуры и логики, внезапно начал прислушиваться к звукам за стеной. Иногда оттуда доносилась приглушенная классическая музыка, иногда — шорох передвигаемой мебели. — Нет, малыш, мы не можем просто так пойти к Тэхену-ши, — строго сказал Чонгук, хотя внутри что-то предательски ёкнуло при упоминании этого имени. Однако судьба (или планировка здания) распорядилась иначе. Около одиннадцати утра, когда Чонгук пытался отмыть Минсо от пролитого сока, в дверь постучали. Коротко, ритмично, почти музыкально. На пороге стоял Тэхен. Сегодня на нем была безразмерная белая футболка, которая открывала острые ключицы, и широкие черные брюки. Волосы были перехвачены тонкой лентой, а на щеке красовался мазок ярко-синей краски. — Доброе утро, сосед, — Тэхен улыбнулся, и его глаза-полумесяцы снова заставили Чонгука почувствовать себя неловким подростком. — Простите за вторжение. Я учуял запах… э-э… подгоревших тостов? И решил, что вам, возможно, не помешает нормальный завтрак. А еще я обещал Минсо показать свои кисточки. В руках Тэхен держал небольшую корзинку, накрытую клетчатой салфеткой. От нее исходил божественный аромат свежей выпечки и черники. — Тэ-тэ! — Минсо буквально вылетел из-за спины отца, вцепляясь в штанину соседа. Чонгук почувствовал, как краска заливает его шею. — Тэхен-ши, это слишком… Вы не обязаны. Я просто… не успел зайти в магазин. — Перестаньте, Чонгук-ши, — Тэхен мягко прошел внутрь, словно принося с собой солнечный свет в эту еще не до конца обжитую, холодную квартиру. — В этом доме принято делиться едой. Особенно с героями-одиночками. Они устроились на кухне. Чонгук наблюдал за тем, как Тэхен ловко расставляет тарелки. Его пальцы — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — двигались с невероятным изяществом. Чонгук невольно сравнил их со своими: широкими, с мозолями от карандашей и инструментов, мужскими, грубыми. — Вот она, синяя каша, — Тэхен подмигнул Минсо, выкладывая на тарелку овсянку, щедро украшенную крупной черникой. Ребенок замер в восторге. Гравитация маленьких рук снова сработала — Минсо тянулся к Тэхену так, словно знал его всю жизнь. — Вы художник? — спросил Чонгук, чтобы прервать затянувшуюся паузу, во время которой он слишком пристально рассматривал профиль соседа. — Пытаюсь им быть, — Тэхен тихо рассмеялся, прихлебывая чай. — Пишу портреты, иногда абстракции. Но в последнее время… вдохновение капризничает. Наверное, ждет чего-то особенного. Он на мгновение замер, глядя в окно, и Чонгук заметил, какой бледной была его кожа. Почти прозрачной, с едва заметной сеточкой вен на висках. Под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже его лучезарная улыбка. Тэхен выглядел как хрупкая фарфоровая статуэтка, которую случайно поставили на край шумного шоссе. — Вы в порядке? — Чонгук подался вперед, неосознанно сокращая расстояние между ними. Тэхен моргнул, возвращаясь из своих мыслей, и снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была чуть более усталой. — Да, просто… легкое головокружение. Бывает, когда долго стоишь у мольберта. Забываю дышать, представляете? Они проговорили больше часа. Тэхен рассказывал о выставках, о том, как он любит классический джаз и старые французские фильмы. Чонгук поймал себя на том, что слушает его, затаив дыхание. Он всегда считал, что его мир — это чертежи, бетон и четкие линии. Но слушая Тэхена, он видел цвета. Фиолетовый — как сумерки над рекой Хан, золотистый — как свет в волосах соседа, нежно-розовый — как его рубашка при первой встрече. Это было странно. Пугающе. Чонгук всю жизнь считал, что его привлекают женщины. Его бывшая жена была воплощением женственности, но с ней он никогда не чувствовал такого странного, вибрирующего резонанса в груди. С Тэхеном же каждое слово казалось важным, каждый жест — значимым. — У вас очень уютно, — Тэхен поднялся, собирая посуду. — Хотя коробок еще много. Хотите, я помогу вам разобрать книги завтра? У меня выходной от красок. Чонгук хотел отказаться. Его внутренний голос кричал, что нужно держать дистанцию, что он не готов пускать кого-то так близко, особенно такого необычного мужчину. Но он посмотрел на Минсо, который заснул прямо на стуле, обнимая плюшевого зайца, а потом перевел взгляд на Тэхена. — Я был бы признателен, — тихо ответил Чонгук. Когда Тэхен уходил, он на секунду задержался в дверях. — Знаете, Чонгук-ши… У вас очень добрые глаза. Редко встретишь человека, чьи глаза не врут. Дверь закрылась. Чонгук остался стоять посреди кухни, вдыхая оставшийся аромат черники и масляных красок. Его сердце, обычно работавшее как швейцарские часы, вдруг пропустило удар. Он подошел к зеркалу в прихожей и долго смотрел на свое отражение. Обычный парень. Прямые волосы, волевой подбородок. Гетеросексуал. Отец. Серьезный человек. Так почему же его руки до сих пор слегка дрожали после того, как Тэхен случайно коснулся его плеча, прощаясь? Гравитация маленьких рук Минсо привела Тэхена в их жизнь, но Чонгук начал осознавать, что его собственная «гравитация» теперь неумолимо тянет его к соседней двери. Он еще не знал, что эта тяга станет смыслом его жизни, а потом — его самым большим кошмаром. В ту ночь Чонгуку приснился сон: он стоит на краю обрыва, а внизу — море из ярких красок. И Тэхен стоит рядом, протягивая руку. «Не бойся упасть», — шепчет он. И Чонгу к впервые в жизни захотел прыгнуть.