Гравитация маленьких рук

Воскресенье наступило слишком быстро, принеся с собой холодный фронт, который заставил стекла в квартире Чонгука мелко дрожать от порывов ветра. Внутри, однако, было на удивление тепло. В гостиной высились горы картонных коробок, заклеенных скотчем, — немые свидетели прошлой жизни Чонгука, которую он пытался аккуратно упаковать и рассортировать. Ровно в десять утра раздался знакомый стук. Чонгук поймал себя на том, что последние пять минут поглядывал на часы, поправляя воротник своей простой серой футболки. Он открыл дверь и замер. Тэхен выглядел сегодня иначе. На нем был объемный вязаный кардиган цвета овсянки, из-под которого виднелся воротничок белой рубашки. Его лицо казалось еще более бледным, чем вчера, а глаза — чуть припухшими, словно он плохо спал. В руках он сжимал термос. — Принес имбирный чай, — вместо приветствия произнес Тэхен, проходя внутрь. — Сегодня на улице настоящий шторм, а имбирь помогает... собраться с мыслями. — Спасибо, Тэхен-ши. Проходите. Минсо как раз закончил завтракать и ждет своего «главного помощника», — Чонгук кивнул в сторону гостиной, где малыш уже вовсю пытался отодрать скотч от одной из коробок. Работа закипела. Они устроились на ковре среди книг. Чонгук подавал тома, а Тэхен протирал их мягкой тряпкой и расставлял на полках стеллажа. Минсо «помогал», перенося маленькие блокноты с места на место и иногда засыпая прямо на куче мягких обложек. — Ого, Марсель Пруст? «В поисках утраченного времени»? — Тэхен удивленно поднял бровь, рассматривая толстый том в руках Чонгука. — Не ожидал от сурового архитектора любви к такой философской прозе. Чонгук усмехнулся, чувствуя, как невольно любуется тем, как длинные пальцы Тэхена поглаживают корешок книги. — Это подарок бывшей жены. Я так и не дочитал его. Слишком много размышлений о памяти, а я... я предпочитаю жить настоящим. Или, по крайней мере, пытаюсь. Тэхен на мгновение замер. Его взгляд стал глубоким, почти печальным. — Память — это всё, что у нас остается в итоге, Чонгук-ши. Иногда настоящее слишком мимолетно, чтобы за него держаться. В этот момент Тэхен внезапно отвернулся и зашелся в резком, сухом кашле. Он прижал ладонь к губам, и Чонгук заметил, как напряглись его плечи под тяжелым кардиганом. Кашель не прекращался несколько секунд, становясь всё более надрывным. — Тэхен-ши? Вы в порядке? — Чонгук мгновенно оказался рядом, не раздумывая, положив руку на спину соседа. Под ладонью он почувствовал, какой Тэхен худой. Лопатки выпирали, словно сложенные крылья, а тело била мелкая дрожь. Чонгук почувствовал странный порыв — обнять его, согреть, защитить от этого кашля, который звучал слишком тяжело для такого хрупкого человека. Наконец, Тэхен выдохнул и медленно опустил руку. Его лицо было мертвенно-бледным, а на лбу выступила испарина. — Да... просто пыль. Эти коробки... в них слишком много пыли, — он попытался улыбнуться, но его губы слегка дрожали. — Не беспокойтесь. У меня слабая носоглотка с детства. Чонгук не поверил. В его голове, привыкшей к точным расчетам, что-то не сходилось. Пыль вызывает чихание, но этот кашель шел откуда-то из самой глубины легких. Однако он промолчал. Он видел, как Тэхену неловко, как он пытается сохранить лицо. — Давайте сделаем перерыв, — мягко предложил Чонгук. — Выпьем ваш чай. Они сели на диван, а Минсо забрался к Тэхену на колени. Ребенок, чувствуя чужую слабость, вел себя на удивление тихо. Он просто прижался своим теплым лбом к груди Тэхена и замер. Гравитация маленьких рук снова создала этот магический круг, в который Чонгук боялся, но отчаянно хотел войти. — Знаете, Чонгук... — Тэхен сделал глоток чая, глядя на то, как свет лампы отражается в его кружке. — Я раньше думал, что жизнь — это холст. Ты просто накладываешь слои краски один за другим. Но сейчас мне кажется, что жизнь — это свет. Если свет гаснет, неважно, сколько слоев краски ты наложил. Всё становится серым. Чонгук смотрел на него, и в его душе происходил тектонический сдвиг. Он всегда считал себя гетеросексуалом. Он любил свою жену — или думал, что любит. Но то, что он чувствовал сейчас, сидя рядом с этим парнем, было совершенно иного порядка. Это не было похотью или простым интересом. Это было болезненное, острое желание стать тем самым «светом» для него. — Тэхен... — Чонгук впервые произнес его имя без формального «ши». Слово прозвучало как признание. — Я не силен в метафорах. Но если ваш свет начнет тускнеть, я могу попробовать... заменить лампочку. Или просто постоять рядом со свечой. Тэхен медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах Тэхена промелькнуло столько боли и одновременно надежды, что у Чонгука перехватило дыхание. Расстояние между ними сократилось. Чонгук видел каждую ресничку, чувствовал запах имбиря и едва уловимый аромат больничного антисептика — запах, который он тогда не распознал, но который позже будет преследовать его в кошмарах. — Не обещайте того, чего не сможете выполнить, Чонгук, — прошептал Тэхен. — Гравитация — штука опасная. Если один упадет, он может потянуть за собой другого. — Я умею крепко стоять на ногах, — твердо ответил Чонгук, и в этот момент он действительно в это верил. Они провели вместе весь вечер. Книги были расставлены, чай выпит, а Минсо окончательно уснул на руках у Тэхена. Когда пришло время уходить, Тэхен долго стоял в дверях, глядя на Чонгука так, словно хотел что-то сказать, но не решался. — До завтра? — спросил Чонгук. — До завтра, — эхом отозвался Тэхен. Когда дверь закрылась, Чонгук вернулся в гостиную. Он поднял с пола забытый Тэхеном платок. Белая ткань была смята. Развернув её, Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. В самом центре платка алело маленькое, размером с лепесток вишни, пятно крови. Он стоял посреди тихой квартиры, сжимая в руке эту улику чужой беды, и чувствовал, как привычный мир рушится. Его больше не волновало, кто он — гей, натурал или кто-то еще. Он просто знал, что этот человек в 402-й квартире стал его личным центром тяжести. И эта гравитация уже начала его убивать.