Гравитация маленьких рук

К середине декабря Сеул окончательно сдался во власть зимы. Город напоминал декорацию к старой сказке: витрины магазинов пестрели гирляндами, из кофеен доносились ароматы корицы, а прохожие прятали носы в объемные шарфы. Но в квартире 401 жизнь текла по иному сценарию. Здесь Рождество пахло не праздничным гусем, а озоном от концентратора кислорода и горькими травами. Чонгук решил, что во что бы то ни стало создаст для Тэхена и Минсо чудо. Он знал, что это Рождество может стать последним для их странной, хрупкой, но такой настоящей семьи. Архитектор внутри него требовал масштаба: за одну ночь, пока Тэхен спал под действием сильных обезболивающих, Чонгук превратил гостиную в настоящий зимний лес. Он купил живую ель высотой до самого потолка — пушистую, пахнущую смолой и ледяным ветром. Вместо обычных шаров он развесил на ветках распечатанные фотографии: их первая прогулка в парке, спящий Минсо на плече Тэхена, смазанный кадр их первого поцелуя. По периметру потолка он пустил тысячи микро-диодов, которые создавали эффект звездного неба. — Папа! Снег! — Минсо первым ворвался в гостиную утром 24 декабря. Малыш замер, восторженно глядя на сверкающую ель. В его глазах отражались огоньки гирлянд, и в этот момент Чонгук почувствовал, что всё было не зря. Каждая минута, потраченная на распутывание проводов, стоила этого детского восторга. Тэхен вышел позже. Он шел медленно, опираясь на стену. На нем был длинный белый свитер, в котором он казался совсем прозрачным, почти бесплотным. Когда он увидел преображенную комнату, он остановился, и по его щеке медленно скатилась слеза. — Гук-и... зачем так много? — прошептал он, едва сдерживая кашель. — Чтобы света хватило надолго, Тэ, — Чонгук подошел к нему, подхватывая под локоть и усаживая в кресло, которое он предварительно застелил мягкой овчиной. — Сегодня мы не будем думать о врачах. Сегодня только мы. Весь день прошел в уютной суете. Тэхен, несмотря на слабость, настоял на том, чтобы помочь Минсо раскрашивать имбирное печенье. Его пальцы, испачканные в сахарной глазури, дрожали, но он упорно рисовал улыбки на лицах пряничных человечков. Чонгук наблюдал за ними со стороны, и его сердце обливалось кровью: это была идеальная картина семейного счастья, на которую наложили полупрозрачный фильтр скорби. — Смотри, Чонгук, — Тэхен поднял печенье. — Это ты. Такой же серьезный и с шоколадными пуговицами. — А это ты, — Чонгук взял другое печенье, — весь в сахарной пудре и пахнешь ванилью. К вечеру состояние Тэхена начало вызывать у Чонгука тревогу. Румянец на его щеках стал слишком ярким, лихорадочным, а дыхание — коротким и поверхностным. Но Тэхен отказывался ложиться. Он хотел досидеть до праздничного ужина. Они сели за стол, когда за окном повалил густой, хлопьевидный снег. Сеул тонул в белой мгле. — Давайте загадаем желание, — тихо произнес Тэхен, глядя на горящую свечу в центре стола. Минсо, уже порядком уставший, прижался к отцу. — Я хочу, чтобы Тэ-тэ больше не кашлял, — сонно пробормотал он. В комнате повисла тяжелая тишина. Чонгук почувствовал, как у него перехватило горло. Он посмотрел на Тэхена и увидел в его глазах такую невыносимую нежность и боль, что ему захотелось закричать на весь мир, проклиная несправедливость небес. — Мое желание уже сбылось, — прошептал Тэхен, накрывая руку Чонгука своей. — Я дома. С вами. И в этот момент всё рухнуло. Тэхен внезапно дернулся, его лицо исказилось от боли. Он прижал руку к груди, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из его горла вырвался хрип. Он начал кашлять — не так, как обычно, а страшно, надрывно. В следующую секунду белоснежная скатерть окрасилась алым. Крови было много — слишком много для его истерзанного тела. — Минсо, в комнату! Быстро! — крикнул Чонгук, подхватывая падающего Тэхена. Малыш, напуганный криком отца и видом крови, расплакался, но послушно убежал в детскую, прижимая к себе плюшевого зайца. — Тэ! Тэхен! Смотри на меня! — Чонгук опустился на пол, удерживая Тэхена на коленях. Его руки мгновенно стали липкими и красными. — Дыши, пожалуйста, дыши! Тэхен широко открыл глаза. В них плескался первобытный ужас. Он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, его пальцы судорожно вцепились в рубашку Чонгука, оставляя на ней кровавые следы. — Гук... не... — он не смог договорить. Глаза его начали закатываться. Чонгук одной рукой нащупал телефон, дрожащими пальцами набирая номер скорой. — Алло! Каннам, улица Тэран, квартира 401! Человек не дышит, сильное кровотечение! Быстрее, умоляю! Он отбросил телефон и начал делать искусственное дыхание, как его учили на курсах первой помощи много лет назад. — Ты не уйдешь так, слышишь? Не в Рождество! Ты обещал мне картину! Ты обещал мне вечность! — кричал Чонгук, чередуя нажатия на грудную клетку с вдохами. Каждый раз, когда он прижимался своими губами к его губам, он чувствовал вкус железа. Это был вкус их разрушающейся мечты. Бригада врачей приехала через семь минут, но для Чонгука это время растянулось в бесконечность. Его грубо отстранили в сторону. Он сидел на полу, среди раскиданного печенья и перевернутых стульев, глядя, как люди в белой форме подключают Тэхена к аппаратам, как втыкают иглы в его тонкие вены. — Пульс слабый! Давление падает! Готовьте дефибриллятор! — команды врачей звучали как удары молота. Чонгук чувствовал, как внутри него что-то умирает. Его «гетеросексуальная» броня, его мужская выдержка, его архитектурная логика — всё это превратилось в пыль. Он был просто человеком, который терял свою душу. — Мы забираем его, — сказал врач, когда Тэхена погрузили на носилки. — Состояние критическое. — Я обещал ему... я обещал, что он будет дома, — прошептал Чонгук, поднимаясь с пола. Весь его вид — испачканное кровью лицо, трясущиеся руки — пугал. — Если вы оставите его дома, он умрет через десять минут, — отрезал врач. — Решайте. Чонгук посмотрел на закрытую дверь детской, где плакал Минсо, а потом на бледное, почти безжизненное лицо Тэхена. — Везите. Я еду за вами. Он быстро зашел к Минсо, завернул его в одеяло, не обращая внимания на его протесты, и выбежал к машине. Весь путь до больницы он ехал, не видя дороги из-за слез. Гравитация маленьких рук Минсо, который крепко сжимал его палец на заднем сиденье, была единственным, что удерживало его от того, чтобы не направить машину в кювет. В ту рождественскую ночь в больнице было тихо и страшно. Чонгук сидел в коридоре реанимации, сжимая в руках забытую желтую шапку Тэхена. На его пальце тускло мерцала серебристая нить — их кольцо. Он молился. Впервые в жизни он молился не Богу, в которого не верил, а самой Вселенной. «Забери мои годы. Забери мои руки, мои глаза. Только оставь ему еще немного времени. Дай ему увидеть, как растает этот снег». Врач вышел через три часа. Лицо его было непроницаемым. — Мы стабилизировали его, но... — он сделал паузу, которая стоила Чонгуку нескольких лет жизни. — Его легкие практически разрушены. Он на аппарате ИВЛ. Это лишь вопрос времени, Чонгук-ши. Нам очень жаль. Чонгук закрыл глаза. В голове эхом отозвался смех Тэхена из сегодняшнего утра. Сказка закончилась. Наступила реальность, в которой не было места чудесам.