Гравитация маленьких рук

Стерильный белый цвет — это не цвет чистоты. Для Чонгука теперь это был цвет отчаяния. В реанимации не было окон, не было смены дня и ночи, был только мерный, сводящий с ума ритм аппарата ИВЛ: вдох-пауза-выдох. Механический звук, который имитировал жизнь в теле, которое уже почти сдалось. Тэхен лежал на высокой больничной койке, окруженный переплетением трубок и проводов. Его лицо, всегда такое выразительное, теперь было наполовину скрыто пластиковой маской и пластырями. Глаза были закрыты, а длинные ресницы казались угольно-черными на фоне пугающе бледной, почти восковой кожи. Чонгук сидел рядом на неудобном табурете, не выпуская его руку. Тонкие пальцы Тэхена были ледяными, несмотря на тепло в палате. На безымянном пальце всё еще держалась та самая серебристая нить — врачи хотели снять её перед манипуляциями, но Чонгук устроил настоящую тихую истерику, пообещав разнести это отделение, если они посмеют прикоснуться к кольцу. — Тэ… — прошептал Чонгук, прижимая ладонь любимого к своей щеке. — Я здесь. Минсо у бабушки, он в порядке. Он нарисовал тебе солнце. Я принесу его завтра, если разрешат. Пожалуйста, вернись ко мне. Хотя бы на чуть-чуть. На третий день веки Тэхена дрогнули. Чонгук, который в этот момент дремал, положив голову на край кровати, мгновенно вскинулся. — Тэ? Ты слышишь? Тэхен медленно открыл глаза. В их глубине не было страха, только безмерная, вселенская усталость. Он попытался что-то сказать, но трубка во рту вызвала лишь болезненный спазм и серию хрипов, на которые тут же отреагировали мониторы тревожным писком. — Тише, тише, не пытайся говорить, — Чонгук вскочил, поправляя подушку, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Тебе нельзя. Тэхен слабо пошевелил пальцами, указывая на тумбочку. Чонгук понял без слов. Он достал блокнот и карандаш, которые принес заранее. Рука Тэхена дрожала так сильно, что карандаш едва не выпал, но он упрямо вывел на бумаге несколько неровных букв: «До-мой. О-бе-щал». Чонгук почувствовал, как в горле встал колючий ком. Он вспомнил их разговор на балконе. Помнил, как обещал, что Тэхен не умрет в окружении холодного кафеля и запаха спирта. Но врачи были категоричны: любая транспортировка — это риск немедленной смерти. — Тэхен, врачи говорят, что тебе нужно окрепнуть здесь… — начал было Чонгук, но Тэхен сжал его руку с неожиданной силой. В его взгляде появилось такое отчаяние, такая мольба, что Чонгук замолчал. Тэхен снова начал писать, буквы становились всё крупнее и грязнее: «Не хо-чу здесь. Хо-чу ви-деть не-бо. И те-бя». Тэхен прикрыл глаза, и из уголка выкатилась слеза, исчезая в складках подушки. Это было выше сил Чонгука. Его архитектурный мозг, всегда привыкший следовать правилам и нормам безопасности, сейчас совершал экстренный разворот. Что толку в безопасности, если она превращает последние дни человека в пытку одиночеством и безмолвием? Чонгук вышел в коридор и направился прямиком в кабинет лечащего врача. — Я забираю его домой. Сегодня, — его голос звучал как удар стали о камень. — Чонгук-ши, это самоубийство! — Доктор Пак вскочил со своего места. — У него терминальная стадия. Здесь мы можем купировать приступы, у нас есть реанимационное оборудование… — Здесь вы только продлеваете его агонию в четырех стенах! — выкрикнул Чонгук, теряя самообладание. — Он художник. Ему нужен свет. Ему нужен сын. Я куплю всё оборудование. Я найму медсестер. Я превращу квартиру в госпиталь, но он будет там, где его любят, а не там, где его интубируют по расписанию! Спор длился больше двух часов. Чонгуку пришлось подписать десятки бумаг о том, что он берет на себя полную ответственность за исход «побега». Он потратил баснословную сумму, чтобы за несколько часов в их квартиру в Каннаме доставили мобильный концентратор кислорода, кровать с электроприводом и запас необходимых препаратов. Перевозка напоминала военную операцию. Тэхена, обложенного подушками и подключенного к портативному аппарату, бережно переложили в реанимобиль. Чонгук сидел рядом, не сводя глаз с показателей пульса на мониторе. Каждый ухаб на дороге заставлял его сжиматься, словно это по его телу проходил электрический разряд. Когда они наконец оказались в своей квартире, Тэхен преобразился. Как только его переложили на кровать у того самого панорамного окна, где стоял его мольберт, его дыхание — хриплое и прерывистое — внезапно выровнялось. Чонгук отпустил наемную медсестру, сказав, что сам справится с вечерними процедурами. Он хотел остаться с ним наедине. Он снял с Тэхена больничную робу, от которой пахло смертью, и надел на него его любимую шелковую пижаму. Он осторожно умыл его лицо теплой водой, стараясь не задевать катетеры. — Мы дома, Тэ, — прошептал Чонгук, садясь на край кровати. За окном медленно зажигались огни вечернего Сеула. Снег перестал идти, и небо очистилось, обнажив холодные, яркие звезды. Тэхен, которому теперь вместо трубки ИВЛ поставили тонкие назальные канюли, смог сделать глубокий (насколько позволяли сожженные легкие) вдох. Он протянул руку и коснулся лица Чонгука. Его пальцы исследовали каждую черту: линию бровей, мешки под глазами от недосыпа, щетину, которую Чонгук не брил уже неделю. — Спа-си-бо… — одними губами произнес Тэхен. Голос был едва слышным, как шелест сухой травы, но это был его голос. Настоящий. — Не говори ничего, — Чонгук накрыл его руку своей. — Просто смотри на город. Видишь ту башню? Ты говорил, что она похожа на светящийся карандаш. Тэхен улыбнулся. Это была слабая, призрачная улыбка, но в ней было столько жизни, сколько не было во всем огромном мегаполисе за окном. В ту ночь Чонгук принес Минсо из комнаты. Малыш, увидев «Тэ-тэ», не испугался медицинских приборов. Он просто взобрался на кровать и тихонько прилег рядом, положив голову на плечо Тэхена. — Тэ-тэ пришел, — довольно констатировал ребенок и тут же засопел. Тэхен смотрел на спящего мальчика, потом на Чонгука, который сидел в ногах, охраняя их покой. В этом моменте было столько болезненной красоты, что воздух казался наэлектризованным. Это было «затишье перед бурей», тот самый короткий промежуток времени, когда судьба дает передышку перед последним рывком. Чонгук взял блокнот Тэхена и на чистой странице нарисовал маленький домик и три фигурки, держащиеся за руки. — Гравитация, — прошептал он. Тэхен кивнул и, превозмогая слабость, притянул Чонгука за воротник футболки к себе. Их лбы соприкоснулись. — Я… люб-лю… тебя, — выдохнул Тэхен прямо в губы Чонгука. Это было первое и, возможно, последнее признание, сказанное вслух в этих стенах. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как его сердце разрывается на миллион осколков, каждый из которых теперь принадлежал этому человеку. Он понял, что готов пройти через любой ад, лишь бы это мгновение длилось вечно. Но стрелки часов на стене неумолимо двигались вперед, отсчитывая последние главы их истории.