Глава 14: Ссора
19 февраля 2026 г., 08:20
Следующее утро в гроте выдалось тяжёлым.
Солнце уже поднялось, заливая комнату золотистым светом, но никого это не радовало. Вчерашний день оставил слишком глубокие раны, и сегодня они кровоточили.
Ондина спустилась в гостиную последней. Она специально тянула время, надеясь, что за ночь всё уляжется, что друзья простят её, что утро начнётся с обычных приветствий и завтрака.
Но нет.
Когда она вошла, все уже сидели за столом. Рита разливала чай, Мимми раскладывала блины, Зак и Эви тихо переговаривались, Никси и Лайла листали какие-то журналы, звери и котята сидели по углам.
Никто не поднял головы. Никто не сказал «доброе утро».
Никто даже не взглянул на неё.
Ондина замерла в дверях, чувствуя, как внутри всё холодеет. Бойкот продолжался. Она была невидимкой. Пустым местом.
Она медленно прошла к столу, надеясь, что кто-то сдвинется, освободит место. Но никто не пошевелился. Пришлось сесть с краю, на самый неудобный табурет, где обычно сидели котята, когда приходили гости.
Тишина давила.
Ондина смотрела на блины, но есть не могла. Смотрела на друзей, но никто не встречался с ней взглядом. Кроме одного.
Шэнь сидел за столом, как обычно — спокойный, невозмутимый, с чашкой чая в руках. Он не отводил глаз, но и не улыбался. Просто смотрел. Своим вечным нейтральным взглядом.
И это стало последней каплей.
— Шэнь! — крикнула Ондина, вскакивая так резко, что табурет опрокинулся.
Все вздрогнули, но никто не вмешался.
— Почему ты меня не поддержал?! — закричала она, подходя к нему. — Ты мой парень! Ты должен быть на моей стороне!
Шэнь медленно поставил чашку на стол и поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни обиды, ни сожаления. Только бесконечное спокойствие.
— Я объяснил, — сказал он ровно. — Я на нейтрале.
— И что это значит?! — Ондина трясло. — Что ты не со мной? Что тебе всё равно?
— Я с тобой, — ответил Шэнь. — Но не в этом. Ты была неправа. Я тебе уже говорил.
— И что? — Ондина почти плакала. — Ты мой парень! Ты должен быть за меня, даже если я неправа!
Шэнь покачал головой. Медленно. Спокойно.
— И что? — повторил он её слова. — Это не значит, что я должен тебя поддерживать. Я могу быть рядом. Но поддерживать то, что ты сделала — нет.
Ондина отшатнулась, будто он ударил её.
— Ты... ты серьёзно?
— Да.
— Убирайся с моих глаз, — выдохнула она, и голос её дрожал от обиды и злости. — Убирайся. Не хочу тебя видеть.
Шэнь медленно поднялся. Посмотрел на неё ещё раз, потом перевёл взгляд на остальных. Никто не вмешивался. Никто не остановил.
— С радостью, — сказал он и направился к выходу.
— Шэнь! — крикнула Вейлан, но он даже не обернулся.
Дверь захлопнулась. Тишина стала ещё тяжелее.
Ондина стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на дверь, за которой только что скрылся её парень.
— И что ты творишь? — раздался тихий голос Мимми.
Ондина резко обернулась. Мимми смотрела на неё с болью и укором. Не с злостью. С болью.
— Что? — огрызнулась Ондина. — Я ничего не творю. Он ушёл сам.
— Ты его выгнала, — сказала Мимми. — Ты выгнала человека, который тебя любит, только потому что он не согласился с твоей жестокостью.
— Он должен был меня поддержать!
— Нет, — покачала головой Мимми. — Не должен. Любить — не значит соглашаться со всем, что ты делаешь. Иногда любить — значит сказать тебе правду, даже если она тебе не нравится.
Ондина открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов.
Вейлан поднялась и молча направилась к выходу.
— Ты куда? — спросила Лайла.
— За братом, — коротко ответила Вейлан. — Кто-то же должен его найти.
И вышла.
В гроте остались только тишина, невысказанные обиды и Ондина, которая вдруг поняла, что осталась совсем одна.
Даже Шэнь, её единственная опора, ушёл.
И это было страшнее любого бойкота.
Никто не заметил, как «Летучая Обезьяна» бесшумно отчалила от грота. Все были слишком заняты своими эмоциями, своими обидами, своими «кто прав, кто виноват».
Только Вейлан, выйдя на улицу через полчаса после ухода брата, поняла: дирижабля нет. И Шэня тоже.
— Твою ж... — выдохнула она, вглядываясь в пустое небо.
Телефон Шэня был недоступен. Конечно.
---
Где-то над Австралией
«Летучая Обезьяна» плыла по ветру без конкретного курса. Шэнь сидел за штурвалом, глядя в бесконечную пустоту перед собой. В наушниках играло что-то тягучее, инструментальное — никаких слов, только музыка, чтобы заглушить мысли.
Мысли были плохие. Липкие. Тяжёлые.
Он не злился на Ондину. Он вообще редко на кого злился. Но внутри поселилась какая-то странная пустота — не обида, не злость, а просто... усталость. От всего. От криков. От ссор. От смерти. От того, что даже в минуты горя люди (и не только) умудряются делать друг другу больно.
Дирижабль летел сам, а Шэнь просто смотрел вперёд и не хотел ни о чём думать.
Он не заметил, как городские огни остались позади, как мелькнула береговая линия, как под ним вместо зелени и песка появилась рыжая, выжженная солнцем земля.
Австралийская пустыня.
Красная. Пустая. Бескрайняя.
Идеальное место, чтобы побыть одному.
Шэнь посадил дирижабль на ровную площадку у подножия огромного красного валуна. Выключил двигатели. Снял наушники на секунду, прислушался к тишине.
Тишина была густой, плотной, как патока. Ни ветра. Ни птиц. Ни людей. Только зной и бесконечное небо.
Он вышел наружу. Солнце пекло немилосердно, но ему было всё равно. Он просто побрёл вперёд, пока не нашёл большой плоский камень у подножия скалы.
Сел.
Надел наушники обратно.
Уткнулся лицом в колени.
И замер.
Так он и сидел — маленькая фигурка на фоне бескрайней красной пустыни, с музыкой в ушах и пустотой в душе.
Вдалеке, за барханами, в крошечном оазисе жила мать Уолору. Она не знала, что всего в паре километров от неё сидит тот, кто когда-то обещал вернуть её сына живым.
Шэнь тоже не знал, что так близко к ней.
Он просто сидел.
И слушал музыку.
И пытался ничего не чувствовать.
Хотя бы пять минут.
---
В это время в гроте
— Его нет, — сказала Вейлан, входя в грот.
Все замерли.
— Как это нет? — переспросила Мимми.
— Угнал «Обезьяну» и улетел. Телефон отключён.
— Куда? — спросил Зак.
— Если бы я знала, — Вейлан провела рукой по лицу. — Он никогда так не делал. Он всегда возвращался.
— Может, к матери Уолору поехал? — тихо предположила Сирена.
— Зачем?
— Не знаю... просить прощения? Или просто... побыть рядом с тем местом, где всё закончилось?
Вейлан задумалась.
— Это возможно, — сказала она. — Шэнь не говорит, но он чувствует глубже, чем все мы.
Ондина, сидевшая в углу, вскинула голову:
— Из-за меня?
Все посмотрели на неё.
— Ты выгнала его, — напомнила Мимми. — Не «из-за тебя», а «ты выгнала».
Ондина сжалась, но промолчала.
Вейлан вздохнула:
— Я полечу за ним. Кто со мной?
— Я, — сразу сказала Мимми.
— И я, — добавил Зак.
— Я тоже, — пискнула Сирена.
— Остальные ждите здесь, — распорядилась Вейлан. — Если он вернётся — сразу звоните.
Она направилась к выходу, но на пороге обернулась и посмотрела на Ондину:
— А ты подумай. Хорошо подумай. Пока не поздно.
Дверь закрылась.
Ондина осталась одна в гроте, окружённая молчаливыми, но осуждающими взглядами.
И только ветер за окном шептал что-то о пустыне, о красных камнях и о мальчике, который сидел на камне и пытался заглушить музыкой свою боль.
Он сидел на этом камне уже больше часа.
Солнце нещадно палило, выжигая всё вокруг, но Шэнь не двигался. Наушники плотно прилегали к ушам, отсекая внешний мир — там, в этой музыке, было безопасно. Никто не кричал. Никто не обвинял. Никто не умирал.
Только ноты. Только ритм. Только пустота.
А по щекам текло.
Он даже не пытался вытирать. Слёзы капали на джинсы, оставляя тёмные пятна, смешивались с пылью, падали на красную землю. Тихие. Почти беззвучные. Такие, какие бывают, когда внутри уже нет сил даже всхлипывать.
Он не знал, о чём именно плачет.
Об Уолору? Да. О маленьком доверчивом кенгуру, который так и не вернулся домой живым.
Об Ондине? Наверное. О той, которая плюнула в могилу. И о том, что он всё равно её любит, даже сейчас.
О друзьях, которые разделились на лагеря и теперь смотрели друг на друга волками.
О себе. О том, что даже уйти по-человечески не может — сбежал, украл корабль, спрятался.
О матери. Об отце. О Вейлан. О том, что жизнь — это сплошная боль, перемежающаяся редкими моментами счастья.
Музыка играла. Слёзы текли. Пустыня молчала.
Где-то далеко, за барханами, жила мать Уолору. Она тоже плакала. Может быть, прямо сейчас. О том же самом. О сыне. О несправедливости. О том, что мир — жестокое место.
Они были в паре километров друг от друга. Два одиноких существа, оплакивающих одно и то же. И ни один из них об этом не знал.
Шэнь не видел, что в небе показалась точка. «Летучая Обезьяна» возвращалась? Или другая? Он не поднял головы.
Ему было всё равно.
Он просто сидел на камне, слушал музыку и тихо плакал.
А пустыня принимала его слёзы, как принимала слёзы всех, кому некуда больше идти.
— Я же сказала не возвращаться!
Голос разорвал тишину пустыни, жёсткий, злой, пропитанный болью. Мать Уолору стояла в нескольких метрах от камня, вцепившись в свою потрёпанную сумку, и смотрела на Шэня с такой ненавистью, будто он лично сбросил её сына с крыши.
Но Шэнь не пошевелился.
Музыка в наушниках играла достаточно громко, чтобы заглушить внешний мир. Он не слышал её крика. Не видел её. Он просто сидел, уткнувшись лицом в колени, и плечи его мелко вздрагивали.
Мать Уолору замерла.
Она ожидала чего угодно: оправданий, споров, попыток убежать. Но не этого. Не тихой фигуры на камне, которая даже не обернулась.
— Ты... — начала она, но голос сорвался.
Шэнь не отвечал.
Она сделала шаг ближе. Потом ещё один. Теперь она видела, что его плечи действительно дрожат. Что пальцы вцепились в джинсы так, будто он боялся упасть. Что наушники плотно закрывают уши.
Он не притворялся. Он правда её не слышал.
— Эй, — сказала она тише. — Ты...
Никакой реакции.
Она подошла ещё ближе. Теперь она стояла почти рядом и могла видеть то, что скрывала поза: по щекам мальчика текли слёзы. Медленно. Тихо. Беззвучно.
Он плакал.
Он сидел посреди пустыни, в сорока градусах жары, и плакал.
Мать Уолору растерялась. Она готовилась к войне, к обороне, к тому, чтобы выгнать их всех и никогда больше не видеть. Но этот мальчик... он не нападал. Он не защищался. Он просто сидел и плакал.
— Ты... чего плачешь? — спросила она растерянно.
Тишина.
Она протянула руку и тронула его за плечо.
Шэнь дёрнулся, поднял голову. Красные глаза, мокрые щёки, абсолютно пустой взгляд. Он медленно стянул наушники и посмотрел на неё.
— А? — сказал он тихо.
— Ты чего плачешь? — повторила она, и в голосе уже не было злости. Только растерянность.
Шэнь моргнул, будто только сейчас понял, где находится и кто перед ним.
— Я... — голос сел. Он кашлянул. — Я не знаю. Просто... всё сразу.
Мать Уолору смотрела на него и не знала, что делать. Этот мальчик не был похож на врага. Он был похож на такого же потерянного ребёнка, как её Уолору.
Она медленно, очень медленно, опустилась на песок рядом с камнем.
— Рассказывай, — сказала она тихо.
И Шэнь, впервые за долгое время, начал говорить.
— Я устал, — голос Шэня сорвался, но он продолжал, глядя куда-то в пустоту, на красный горизонт. — От всего устал. От постоянных ссор. От оскорблений. От унижений. От того, что даже когда ты пытаешься быть рядом, тебя выгоняют.
Он провёл рукой по лицу, стирая слёзы, но они текли снова.
— Я просто хочу побыть один, — прошептал он. — Без них. Без криков. Без боли. Без всего. Это единственное место, где меня никто не найдёт.
Мать Уолору сидела на песке, не двигаясь, и смотрела на него. В её глазах больше не было ненависти. Только усталость. Такая же глубокая, как у него.
— Прости, — вдруг сказала она тихо. — Я накричала на вас. Я была неправа.
Шэнь покачал головой:
— Вы имели право. Мы... я не уберёг его. Не досмотрел. Не объяснил, что нельзя лазить по крышам.
— Это не ты сбросил его, — ответила мать. — Это несчастный случай. Я просто... я не знала, куда девать боль.
Они замолчали. Пустыня слушала их молчание.
А потом Шэнь поднялся.
— Мне надо побыть одному, — сказал он. — Правда.
И пошёл.
Мать Уолору не остановила его. Она только смотрела вслед, как маленькая фигурка удаляется в сторону скал, туда, где в красном камне зиял тёмный вход в пещеру.
Он зашёл внутрь.
Там было прохладно. Тени. Тишина. Никто не кричит. Никто не обвиняет. Никто не умирает.
Шэнь опустился на холодный камень у стены, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.
И продолжил плакать.
В пещере было темно. Но в этой темноте он наконец мог быть собой. Без масок. Без роли "спокойного". Без необходимости держать лицо.
Он плакал по Уолору. По Ондине. По себе. По всем.
А где-то снаружи садилось солнце, окрашивая пустыню в кроваво-красный цвет. И мать Уолору всё ещё сидела на песке, глядя на вход в пещеру, и думала о том, как странно устроен мир.
Два человека, оплакивающие одну потерю. Разделённые километром пустоты. И оба — совершенно одни.
Темнота пещеры обнимала его, как старая, уставшая мать. Прохладный камень отдавал спине свою вековую неподвижность, и Шэнь почти растворился в этой тишине. Почти.
Почти — потому что внутри буря не стихала.
Он сидел, обхватив колени, уткнувшись в них лицом, и плечи его всё ещё вздрагивали. Слёз уже почти не осталось — только сухие, раздирающие горло всхлипы. Тело устало. Душа устала. Всё устало.
А потом он почувствовал тепло.
Странное, липкое тепло, разливающееся по верхней губе. Он машинально провёл рукой по лицу и посмотрел на пальцы.
В темноте пещеры было плохо видно, но он и так знал. Кровь.
— Чёрт, — прошептал он одними губами.
Голова кружилась. Жара, обезвоживание, слёзы, стресс — организм просто не выдержал. Кровь капала на джинсы, на камень, смешивалась с пылью.
Шэнь задрал голову, зажимая нос рукой. Бесполезно. Кровь текла сквозь пальцы, капала на грудь, на колени.
Он не звал на помощь.
Он просто сидел, запрокинув голову, глядя в тёмный потолок пещеры, и чувствовал, как вместе с кровью уходит последнее тепло. Становилось холодно. И пусто.
— Пусть, — прошептал он в темноту. — Пусть всё течёт. Мне всё равно.
Кровь не останавливалась. Она капала и капала, отмечая время ударами о камень. Кап. Кап. Кап.
Где-то снаружи мать Уолору всё ещё сидела на песке. Она не знала, что в пещере мальчик истекает кровью. Не знала, что ему плохо. Не знала, что он один.
Но пещера знала.
И молчала.
— Как всё бесит меня...
Голос Шэня эхом разнёсся по пещере, отразился от стен и вернулся к нему же — глухой, уставший, чужой.
Он сидел, запрокинув голову, зажимая нос рукой, и смотрел в чёрный потолок. Кровь всё ещё текла — медленнее, но не останавливалась. Пальцы стали липкими, рубашка промокла, на камнях вокруг уже натекла небольшая лужица.
— Бесит, — повторил он в пустоту. — Всё. Ондина с её вечными криками. Мимми с её правильностью. Вейлан с её холодом, от которой не дождёшься простых слов. Уолору, который залез туда, куда не надо. Мать, которая орёт на тех, кто пытался спасти. Я сам. Своё вечное молчание. Свою привычку терпеть до последнего.
Он засмеялся — тихо, горько, без капли веселья.
— Терпел. Терпел. Накопил. А теперь сижу в пещере, истекаю кровью, и даже позвать на помощь не могу. Потому что не хочу никого видеть. Никого. Совсем.
Кровь снова побежала сильнее. Шэнь зажал нос крепче, но голова кружилась всё больше.
— И зачем я вообще ушёл? — спросил он у темноты. — Чтобы доказать что-то? Чтобы меня пожалели? Чтобы поняли? Да кому это надо...
Он замолчал.
Темнота не отвечала.
— Никому, — ответил он сам себе. — Никому я не нужен. Просто "спокойный Шэнь", который всегда рядом, всегда молчит, всегда терпит. А как срываюсь — сразу "убирайся с глаз".
Голова кружилась всё сильнее. Шэнь попытался встать, но ноги подкосились, и он сполз по стене обратно на камень.
— Да и хрен с ним, — прошептал он, закрывая глаза. — Пусть.
Кровь капала. Время текло. Пещера молчала.
А где-то снаружи садилось солнце, и мать Уолору всё ещё сидела на песке, не решаясь войти внутрь. Она слышала голос, но не разбирала слов. И не знала, что мальчик там, в темноте, медленно теряет силы.
Но даже если бы знала — пошла бы она к нему?
Вопрос без ответа.
Шэнь поднялся.
Ноги дрожали, голова кружилась, кровь всё ещё сочилась из носа, размазанная по лицу, по рубашке, по рукам. Но он встал. Сделал шаг. Потом ещё один.
Мимо пещеры, играя в красной пыли заката, пробегали четыре гепардёнка. Они замерли на секунду, уставившись на странного двуногого с красным лицом, но Шэнь даже не посмотрел в их сторону. Он вышел наружу, щурясь от последних лучей солнца, и побрёл прочь от скал.
Гепардята проводили его взглядом и убежали дальше. Им не было дела до чужой боли.
Шэнь шёл долго. Ноги сами несли его куда-то вперёд, прочь от пещеры, прочь от пустыни, прочь от всего. Он не знал, куда идёт. Ему было всё равно.
А потом под ногами вместо песка захлюпала вода.
Маленькое озеро посреди пустыни — редкое, почти священное место. Вода была тёмной, почти чёрной в сумерках, и гладкой, как зеркало. Шэнь остановился на берегу, глядя на своё отражение.
Красные глаза. Кровавые разводы на щеках. Пустота.
Он сделал шаг в воду.
Ещё один.
Вода дошла до пояса, до груди, до плеч. Она была прохладной, ласковой, совсем не такой, как жёсткий песок пустыни. Она обнимала, принимала, не спрашивала.
Шэнь закрыл глаза и нырнул.
Вода сомкнулась над ним — и в тот же миг тело пронзило знакомое, забытое за этот долгий день тепло. Ноги свело, потом отпустило, и когда он вынырнул на поверхность, вместо ног за спиной тянулся длинный, синий, переливающийся в лунном свете хвост.
Хвост тритона.
Он не оборачивался. Не смотрел. Просто вдохнул полной грудью и нырнул снова, уходя в глубину, туда, где никто не кричит, где никто не умирает, где никто не требует быть кем-то другим.
Вода приняла его.
И он уплыл.
Далеко-далеко, прочь от пустыни, прочь от людей, прочь от всего. Туда, где только тишина, только темнота, только вода.
Четыре гепардёнка на берегу проводили взглядом исчезающий вдали хвост и снова убежали играть.
А Шэнь плыл.
И впервые за долгое время ему не хотелось возвращаться.
Он плыл долго.
Сколько — он не считал. Часы, дни, maybe вечность. Вода сама несла его, тёплая у берегов Австралии, прохладная в открытом океане, ледяная где-то в глубинах, куда он нырял, чтобы заглушить мысли. Хвост работал машинально, тело двигалось на автомате, а голова была пустой. Блаженно, спасительно пустой.
Иногда он выныривал. Смотрел на звёзды. Нырял снова.
Ему не нужно было дышать часто. Тритоны умели задерживать дыхание надолго. Он мог плыть под водой часами, не всплывая. И он плыл.
Мимо проплывали рыбы, киты, какие-то огромные тени, которым не было до него дела. Корабли гудели где-то наверху, но Шэнь уходил глубже, чтобы не слышать.
Он не думал о том, куда плывёт. Просто держался подальше от берегов, подальше от людей, подальше от всего.
Но океан — он как река. Он несёт, даже когда ты не выбираешь путь.
На третьи сутки (или пятые? он сбился со счёта) вода стала холоднее. Потом ещё холоднее. Шэнь открыл глаза и увидел, что вокруг уже не тропические рыбки, а какие-то другие, серебристые, быстрые. Течения стали сильнее, вода темнее.
Он вынырнул.
В лицо ударил холодный ветер. Настоящий, пронизывающий, непохожий на тёплые бризы Австралии. Шэнь моргнул, оглядываясь.
Впереди, в серой дымке рассвета, виднелся берег. Высокие здания, пальмы, но какие-то... другие. И небо было серым, тяжёлым, совсем не австралийским.
Он подплыл ближе. Вода стала совсем холодной, и даже тритоний хвост начал замерзать. Шэнь коснулся дна — песок, галька, какие-то водоросли.
Вышел на берег.
Холод ударил по телу, по лицу, по мокрой коже. Он поёжился, обхватив себя руками, и огляделся.
Пляж. Пустой, серый, неуютный. Надписи на английском, но какие-то другие — «Venice Beach», «Los Angeles». Пальмы, но совсем не такие, как дома. И холодно. Очень холодно.
Лос-Анджелес.
Он доплыл до Америки. До другого конца света.
Шэнь постоял на берегу, глядя на серый океан, из которого только что вышел. Вода была тёмной, неспокойной, совсем не похожей на ласковое море Золотого берега.
Холод пробирал до костей. Хвост сам собой исчез, сменившись ногами — мокрыми, босыми, замерзающими на холодном песке.
Шэнь сделал шаг. Потом другой.
Где-то вдали завыла сирена. Город просыпался.
А он стоял на чужом берегу, в чужой стране, в тысячах километров от дома, и не знал, что делать дальше.
Но внутри было спокойно.
Пусто, холодно, но спокойно.
Он сел прямо на песок, обхватил колени руками и уставился на океан.
Туда, откуда приплыл.
И откуда не хотел возвращаться.
Вода в маленьком пустынном озере всколыхнулась.
Одна за другой из глубины начали появляться фигуры — мокрые, уставшие, но живые. Русалки выходили на берег, тяжело дыша, оставляя за собой мокрые следы на песке. Хвосты медленно превращались в ноги, чешуя исчезала, уступая место человеческой коже.
Вейлан вышла первой. Она оглядела пустыню, прищурилась, пытаясь понять, где они вообще находятся. За ней показались Мимми, Зак, Эви, Никси, Лайла и даже Сирена, которая еле держалась на ногах от усталости.
— Где мы? — спросила Эви, дрожа от холода.
— Пустыня, — коротко ответила Вейлан. — Австралийская. Где-то рядом с тем местом.
— Он здесь? — подала голос Мимми.
— Был.
Вейлан подошла к камню, на котором всего несколько часов назад сидел её брат. Потрогала поверхность. Сухо. Но в тени, у подножия, виднелись тёмные пятна. Она наклонилась, провела пальцем по песку.
— Кровь, — сказала она тихо.
Все замерли.
— Чья? — спросила Сирена дрожащим голосом.
— Не знаю. Но если это его...
Она не договорила.
Из-за скал показались четыре маленькие фигурки. Гепардята — те самые, что видели всё — вышли на открытое пространство и уставились на странных мокрых существ. Они стояли на двух лапах, как люди, и в их глазах читалось чистое любопытство.
— О, — сказал один из них, самый смелый. — А вы кто?
Никси моргнула:
— Вы... разговариваете?
— А вы нет? — удивился второй гепардёнок.
Мимми шагнула вперёд, пытаясь улыбнуться — плохо получалось, лицо было слишком напряжённым.
— Мы ищем друга, — сказала она. — Мальчика. Азиатского. Он был здесь недавно. Вы его видели?
Гепардята переглянулись.
— Видели, — кивнул третий. — Он из пещеры вышел. Весь в крови. Потом в озеро прыгнул. И уплыл.
— Куда? — резко спросила Вейлан.
— В океан, — ответил четвёртый. — Далеко. Очень далеко.
Тишина.
И в этой тишине раздался голос Ондины. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на озеро с выражением, которое трудно было описать словами.
— Как же не хочется видеть эту дуру, — процедила она сквозь зубы. — С жертвой неудачного аборта.
Все обернулись.
— Ты вообще про кого? — холодно спросила Мимми.
— Про мать этого... Уолору. Которая нас послала.
— Ондина, — голос Мимми стал ледяным. — Тебя вообще никто не звал сюда. Ты сама напросилась. Если тебе не нравится — вали обратно.
Ондина дёрнулась, хотела огрызнуться, но встретилась взглядом с Вейлан — и осеклась. В глазах старшей сестры Шэня было что-то такое, от чего у нормальных людей подкашивались колени.
— Пошли, — коротко сказала Вейлан. — Надо искать следы.
Она направилась вдоль берега озера, и остальные потянулись за ней. Гепардята, посмотрев вслед, побежали своей дорогой — им было не до чужих драм.
А Ондина осталась стоять на месте.
— Вы идите, — сказала она в пустоту. — А я, пожалуй, посижу тут.
Никто не обернулся.
Никто не позвал.
И только ветер пустыни шептал ей в ответ что-то неразборчивое. Может, насмехался. Может, жалел.
Мать Уолору стояла у входа в свою маленькую хижину на краю оазиса, когда процессия русалок появилась из-за барханов. Она не убежала, не спряталась — просто смотрела на них уставшими, заплаканными глазами.
Вейлан подошла первой. Без приветствий. Без предисловий.
— Вы видели Шэня?
Мать Уолору моргнула, узнавая девушку. Та самая, ледяная, что привозила тело.
— Видела, — ответила она тихо. — Он сидел на камне. Плакал. Потом ушёл в пещеру. Я не пошла за ним.
— Куда он делся потом?
— Вышел из пещеры. Весь в крови. Пошёл к озеру. Нырнул. И уплыл.
— Куда?
Мать Уолору показала рукой:
— Туда. Влево. В сторону океана.
Мимми, стоявшая чуть поодаль, вдруг побледнела.
— Влево... — повторила она. — Влево — это сторона США. Тихий океан. Если он поплыл туда, он мог доплыть до Америки.
Тишина.
Тяжёлая, давящая тишина.
А потом Вейлан медленно, очень медленно повернулась к Ондине.
Та стояла в стороне, скрестив руки на груди, и старательно смотрела в землю. Но взгляд Вейлан прожигал даже сквозь опущенные веки.
— ДОВОЛЬНА?! — рявкнула Вейлан так, что гепардята за скалами подскочили. — ДОВОЛЬНА, БЛЯТЬ?!
Ондина дёрнулась, будто её ударили.
— ИЗ-ЗА ТЕБЯ ШЭНЬ В АМЕРИКУ СВАЛИЛ! — голос Вейлан звенел от ярости. — Ты выгнала его! Ты орала на него! Ты требовала, чтобы он поддерживал твоё дерьмо! И что теперь?! ГДЕ ОН?!
— Я не... — начала Ондина.
— ЗАТКНИСЬ!
Вейлан шагнула вперёд, и даже Никси с Лайлой отшатнулись. Никто никогда не видел Вейлан такой. Ледяная маска треснула, и наружу вырвалась настоящая, дикая, первобытная ярость.
— Он уплыл в Америку! Один! Без денег! Без вещей! Без связи! Весь в крови! И всё из-за того, что ты не смогла промолчать! Что ты плюнула в могилу! Что ты требовала от него слепой поддержки!
— Я люблю его! — выкрикнула Ондина, и в голосе её послышались слёзы.
— ЛЮБИШЬ?! — Вейлан засмеялась — страшно, безрадостно. — Ты выгнала его. Ты сказала «убирайся с моих глаз». Ты не поддержала его, когда он пытался быть честным. Это не любовь, Ондина. Это эгоизм.
Ондина открыла рот, но слова застряли в горле.
Мимми подошла к Вейлан и положила руку ей на плечо:
— Надо искать его. Не тратить время на ссоры.
Вейлан глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Кивнула.
— Ты права. Мы летим в Америку.
Она развернулась и пошла прочь, даже не взглянув на Ондину. Остальные потянулись за ней.
Мать Уолору смотрела им вслед и молчала. Она уже сказала всё, что могла.
Ондина осталась стоять одна посреди пустыни.
Ветер трепал её волосы, бросал в лицо песок, но она не двигалась.
— Я люблю его, — прошептала она в пустоту.
Но никто не слышал.
И даже ветер не ответил.
Они зашли в пещеру.
Внутри было темно и прохладно — резкий контраст с палящим солнцем пустыни. Вейлан включила фонарик на телефоне, и жёлтый луч разрезал темноту, выхватывая стены, пол, каменные выступы.
И лужу.
Большую, тёмную, уже почти впитавшуюся в камень лужу крови.
Эви подошла ближе, присела на корточки, всматриваясь. Её лицо побелело.
— Фонариком посветите, — попросила она тихо.
Несколько лучей скрестились на камне. Эви, которая когда-то мечтала стать врачом и до сих пор помнила основы, провела пальцем по краю лужи, оценивая.
— Охренеть, — выдохнула она, поднимаясь. — Здесь крови... литра три-четыре. Минимум.
— Сколько? — переспросил Зак, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Много, — Эви покачала головой. — Очень много. Для человека... для тритона... это критическая потеря.
— Он умрёт? — спросила Сирена дрожащим голосом.
Эви не ответила сразу. Она обвела взглядом пещеру, заметила следы на стенах — кровавые отпечатки ладоней, размазанные полосы там, где он пытался опереться.
— Он потерял сознание? — спросила она скорее у себя, чем у остальных.
— Следы ведут к выходу, — подал голос Тиг, который рассматривал пол сбоку. — Он вышел сам.
— Сам, с такой кровопотерей? — Эви покачала головой. — Это невозможно. Адреналин, наверное. Или отчаяние.
Вейлан молчала. Она стояла над лужей, глядя на бордовые разводы на камне, и её лицо было абсолютно пустым. Но пальцы дрожали.
— Вейлан, — осторожно позвала Мимми.
— Я слышу.
— Что делать будем?
Вейлан подняла голову. В её глазах было что-то страшное — не злость, не паника, а холодная, ледяная решимость.
— Летим в Америку. Быстро. Пока он там не истёк кровью где-нибудь под мостом.
Она развернулась и пошла к выходу.
— А если он уже... — начала Никси, но осеклась под взглядом Вейлан.
— Не смей.
Три слова. Коротких. Страшных.
Никто больше не проронил ни звука.
Они вышли из пещеры, оставляя за спиной кровавое пятно на камне — единственное доказательство того, что Шэнь вообще был здесь. Живой. Раненый. Исчезнувший.
Гепардята проводили их взглядами и снова убежали играть.
Пустыня молчала.
А где-то в Лос-Анджелесе, на холодном песке Венис-Бич, сидел мальчик и смотрел на океан. Из носа у него всё ещё текла кровь — слабо, но не останавливаясь. Он не знал, что его ищут. Не знал, что за ним летят. Не знал, что в пещере осталась лужа, способная напугать кого угодно.
Он просто сидел и смотрел на воду.
И ждал чего-то. Сам не зная чего.
Он сидел на холодном песке, глядя на серый океан, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад он пил сок в кафе, слушал, как Ондина с кем-то спорит, и чувствовал себя почти счастливым. А теперь он здесь. Один. В чужой стране. С кровью, которая всё никак не останавливалась.
Голова кружилась. Сильно. Мир вокруг начал терять чёткость, расплываться, как акварель под дождём.
— Надо встать, — прошептал он одними губами. — Надо найти помощь.
Но тело не слушалось.
Он попытался подняться — и тут же рухнул обратно на песок. Силы кончились. Адреналин, который нёс его через океан, через пустыню, через этот чужой город, иссяк. Осталась только пустота.
В глазах потемнело.
Сначала края. Потом всё шире. Мир сужался до маленькой точки, где ещё теплился свет.
Шэнь видел, как серое небо над ним медленно чернеет. Слышал, как волны накатывают на берег — всё тише, всё дальше. Чувствовал, как холодный песок под щекой становится мягче, будто перина.
Или это просто уходит чувствительность?
Он не знал.
Мысли путались. Где-то на задворках сознания мелькнуло лицо Ондины. Потом Вейлан. Потом Уолору, маленький, доверчивый, тянущий к нему лапы.
— Простите... — прошептал он.
Темнота сомкнулась.
---
Первые лучи солнца осветили пляж Венис-Бич. Редкие прохожие — бегуны, собачники, бездомные, ночующие под пирсом — начинали новый день.
Никто не обратил внимания на тёмную фигуру, лежащую у кромки воды.
Парень. Молодой. Азиатской внешности. В мокрой, грязной одежде. Босиком.
Из носа у него всё ещё текла кровь — медленно, но не останавливаясь.
Он не двигался.
Совсем.
Они поднялись на борт «Летучей Обезьяны» — дирижабль стоял там, где Шэнь его и оставил, рядом с красным валуном, прямо в пустыне. Лили, которая всё это время сидела в кабине и отказывалась выходить, даже не спросила, куда они летят. Она просто кивнула и запустила двигатели.
— Держитесь, — сказала маленькая обезьянка, и дирижабль плавно оторвался от земли, беря курс на восток.
Внутри было тихо. Слишком тихо.
Все сидели по местам, каждый в своих мыслях, и никто не решался заговорить первым.
Зак нарушил молчание.
— Слушайте, — сказал он, и голос его звучал глухо, будто из бочки. — Я всё понимаю: кровь, рана, стресс. Но не может же столько крови из носа вытечь. Три-четыре литра — это почти всё, что есть в человеке. Это невозможно просто так, от стресса.
Эви подняла голову. Её глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз.
— Если у него было внутреннее кровотечение, — тихо сказала она. — Если сосуд лопнул не в носу, а глубже. Или если давление подскочило так, что порвало что-то внутри. Или если у него проблемы с кровью, о которых мы не знаем.
— Он здоров, — отрезала Вейлан. — Я знаю. Мы похожи.
— Похожи — не значит одинаковые, — возразила Эви. — Тритоны, сирены, русалки — у нас у всех разная физиология. Может, у него что-то особенное.
— Сейчас гадать бесполезно, — подал голос Зак. — Надо найти его. Быстро.
— Найдём, — сказала Вейлан, и в её голосе звенела сталь. — Если он жив — найдём. Если...
Она не договорила.
Никто не решился закончить за неё.
Дирижабль летел над океаном, разрезая облака, унося их прочь от пустыни, прочь от крови на камне, прочь от всего, что они оставили позади.
Впереди была Америка. И надежда.
Слабая, тонкая, почти невидимая.
Но надежда.
Зак посмотрел на навигационную карту, встроенную в панель управления «Летучей Обезьяны», и тяжело вздохнул.
— Нам до Америки часов восемь лететь, — сказал он, поворачиваясь к остальным. — Минимум. Если ветер будет попутный.
— Восемь часов? — переспросила Сирена дрожащим голосом. — А если он... если ему плохо?
Никто не ответил.
Вейлан сидела у окна, вцепившись пальцами в подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Её лицо было каменным, но внутри всё кричало. Восемь часов. Восемь часов, за которые брат может истечь кровью где-то на чужом берегу, один, без помощи, без надежды.
— Мы не знаем точно, где он, — подала голос Мимми. — Лос-Анджелес большой. Даже если он там, как мы его найдём?
— Будем искать, — отрезала Вейлан. — Всё побережье прочешем. Каждый пляж. Каждый переулок. Он не мог далеко уйти.
— А если он ушёл в город? — спросил Зак.
— Значит, будем искать в городе.
— Восемь часов, — повторил Зак. — За это время он может оказаться где угодно.
— Хватит, — оборвала Вейлан. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Но пока есть надежда — я буду искать.
Ондина, сидевшая в углу и старательно избегающая взглядов, вдруг подняла голову.
— Я тоже.
Все посмотрели на неё.
— Я сказала, я тоже буду искать, — повторила она, и в голосе её впервые за долгое время не было злости. Только усталость. И вина.
Вейлан посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Помогай, — коротко сказала она. — Но если ты снова сорвёшься — я тебя лично выкину за борт.
Ондина кивнула.
Больше никто не проронил ни слова.
Дирижабль летел над океаном, разрезая облака, унося их навстречу неизвестности.
Восемь часов.
Целая вечность.
Или мгновение до катастрофы.
В дирижабле повисла гнетущая тишина, нарушаемая только гулом двигателей и редкими всхлипами Сирены. Восемь часов. Восемь гребаных часов, когда где-то там, за океаном, Шэнь может умирать в одиночестве.
— Мы не успеем, — прошептала Эви, глядя на карту. — Если он ранен так сильно...
— Заткнись! — рявкнула Никси, но в её голосе не было злости, только отчаяние. — Не смей так говорить!
— А что молчать?! — Эви вскочила. — Мы все знаем, что три-четыре литра крови — это почти всё! Он может уже...
— Я сказала — заткнись!
Вейлан сидела неподвижно, глядя в одну точку. Её лицо было бледным, руки сжаты в кулаки. Внутри неё бушевала буря, но снаружи — лёд.
Ондина смотрела на панель управления, на цифры, которые не хотели расти быстрее, и чувствовала, как внутри закипает знакомая ярость. Но сейчас эта ярость была направлена не на Мимми, не на Вейлан, не на мать Уолору. Она была направлена на расстояние. На время. На собственную беспомощность.
— Так не пойдёт, — сказала она вдруг, вставая.
Все обернулись.
— Что ты задумала? — спросила Лайла подозрительно.
Ондина не ответила. Она подошла к кабине пилота, где Лили сосредоточенно крутила штурвал.
— Лили, — сказала Ондина. — У этого корыта есть турборежим?
Лили моргнула своими большими глазами:
— Есть. Но папа говорил включать только в крайнем случае. Двигатели могут не выдержать.
— А это, по-твоему, не крайний случай?!
Лили посмотрела на Ондину, потом перевела взгляд на Вейлан. Та кивнула — коротко, резко, как приговор.
— Давай.
Лили глубоко вздохнула, развернулась к панели и нажала красную кнопку под прозрачной крышкой.
Дирижабль вздрогнул.
Двигатели взревели так, что заложило уши. Корпус затрясся, заскрипел, застонал. Все попадали с мест, хватаясь за что попало.
— Держитесь! — крикнула Лили, вцепившись в штурвал.
«Летучая Обезьяна» рванула вперёд, разрезая воздух быстрее, чем когда-либо. Облака мелькали за окнами сплошной стеной, стрелка спидометра поползла вверх, зашкаливая за все допустимые пределы.
— Сколько теперь лететь? — прокричала Ондина, перекрывая рёв двигателей.
— Четыре! — крикнула Лили, вглядываясь в приборы. — Может, три с половиной! Если не развалимся!
— Тянем! — рявкнула Вейлан.
Никто не возражал.
Дирижабль нёсся над океаном, сотрясаясь так, будто готов был развалиться на части. Но никто не просил сбавить скорость. Потому что где-то там, за горизонтом, на холодном песке Лос-Анджелеса, лежал Шэнь.
И с каждой минутой надежды становилось всё меньше.
«Летучая Обезьяна» врезалась в песок пляжа Венис-Бич жёстче, чем планировала Лили. Дирижабль проскрёб по земле несколько метров, поднимая тучи песка, и замер, накренившись набок. Двигатели чихнули и заглохли.
Никто не ждал, пока уляжется пыль.
Вейлан вылетела первой, едва открылся люк. За ней — Мимми, Зак, Эви, Никси, Лайла, Сирена, Рита, звери, котята. Ондина замыкала, спотыкаясь о песок, но тоже бежала.
Пляж был пуст. Раннее утро, холодный ветер, серое небо. Ни души.
Кроме одной.
Тёмная фигура у кромки воды.
— ТАМ! — закричала Сирена, указывая дрожащей рукой.
Вейлан бежала быстрее всех. Сердце колотилось где-то в горле, ноги увязали в песке, но она бежала. Она должна была успеть. Должна.
Она подбежала первой.
Шэнь лежал на боку, лицом к океану, поджав колени к груди — поза, в которой он всегда спал. Мокрая, грязная одежда. Босые ноги. Размазанная кровь по лицу, по рубашке, по песку вокруг.
— Шэнь, — выдохнула Вейлан, падая на колени рядом с ним.
Она схватила его за плечо, перевернула на спину.
Глаза закрыты. Губы синие. Лицо белое, как та самая бумага, на которой пишут похоронки.
— Нет-нет-нет-нет... — забормотала Вейлан, прижимая ухо к его груди.
Тишина.
Она нащупала шею, ища пульс.
Ничего.
— НЕТ! — закричала она, и этот крик разорвал утро, как сирена.
Подбежали остальные. Все замерли, глядя на неподвижное тело.
Эви опустилась рядом с Вейлан, отодвинула её руки и сама проверила пульс. На шее. На запястье. Приложила ухо к груди.
Тишина.
— Пульса нет, — сказала она одними губами.
Сирена закричала. Мила зарыдала. Лео замер с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова.
Ондина стояла чуть поодаль, глядя на Шэня, на его бледное лицо, на синие губы, на кровь, запёкшуюся на щеках.
— Нет, — прошептала она. — Только не ты. Только не из-за меня.
Она рухнула на колени прямо в песок.
— ШЭНЬ! — заорала она так, что, наверное, было слышно в самой глубине океана. — ШЭНЬ, ВЕРНИСЬ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА!
Но он не отвечал.
Он лежал неподвижно, и волны накатывали на его босые ноги, облизывали, отступали. Океан звал его домой.
— Не уходи, — прошептала Вейлан, прижимая брата к себе. — Ты не можешь уйти. Я тебя 15 лет искала. Ты не имеешь права.
Пляж молчал.
Только крики чаек где-то вдалеке и шум прибоя.
И тишина там, где должно биться сердце.
— Что делать? — голос Мимми сорвался. Она стояла на коленях в песке, глядя на неподвижное тело Шэня, и впервые в жизни не знала, что сказать. — Что нам делать?!
Все молчали. Ветер завывал, волны накатывали на берег, чайки кричали где-то вдалеке, но никто не мог произнести ни слова.
— Магия? — выдохнула Вейлан, поднимая на Мимми глаза, полные такого отчаяния, что у всех защемило сердце. — Должна же быть какая-то магия?!
Мимми замотала головой, слёзы текли по её щекам:
— Я не знаю! Я не знаю, что делать! В книге ничего такого не было! Я не умею воскрешать!
Вейлан сжала зубы.
— Значит, будем пробовать всё.
Она склонилась над братом, положила ладони ему на грудь. Закрыла глаза. И запела.
Это был не обычный голос. Не то, чем она говорила всегда. Из её гортани вырвался звук — низкий, вибрирующий, древний. Такой, какой могла издать только сирена. Звук, который проникал в самую глубину, в самую суть, в самую душу.
Вода в океане вздрогнула.
Волны на мгновение замерли, а потом снова покатились к берегу, но медленнее, будто прислушиваясь.
Вейлан пела. Без слов, просто тянула одну ноту, то выше, то ниже, вкладывая в неё всю свою боль, всю свою надежду, всю свою любовь к брату, которого искала пятнадцать лет и которого только что нашла, чтобы потерять.
Все затаили дыхание.
Песня лилась над пляжем, над океаном, над серым небом. Она заполняла собой всё пространство, проникала в песок, в воду, в воздух, в тело Шэня.
И вдруг.
Пальцы Вейлан, лежащие на запястье брата, дрогнули.
Она замерла, не прекращая петь, и сосредоточилась.
Тук.
Слабый, едва уловимый, почти несуществующий.
Тук.
Ещё один.
— Есть, — выдохнула Вейлан, разрывая песню. — Есть пульс. Слабый. Но есть.
Мимми ахнула. Сирена вскрикнула и закрыла рот руками. Зак рванул вперёд.
— Точно? — переспросил он.
Вейлан кивнула, не сводя пальцев с запястья брата:
— Да. Очень слабый. Еле-еле. Но он есть. Он жив.
Ондина, стоявшая на коленях в песке, зарыдала в голос. Впервые за всё время — не от злости, не от обиды, а от облегчения.
— Жив, — повторяла она сквозь слёзы. — Жив, жив, жив...
— Надо срочно в тепло, — скомандовала Эви, приходя в себя. — Он замёрз, обескровлен, в шоке. Если не согреть — может снова остановиться.
— Несите его на корабль, — Рита уже бежала к дирижаблю. — У меня там аптечка, одеяла, всё есть.
Зак и Лео осторожно подняли Шэня. Он был лёгким, слишком лёгким, и бледным, как тот самый песок, на котором лежал.
Но он дышал.
Еле-еле, но дышал.
И пока он дышал, надежда оставалась.
— В больницу! — выкрикнула Сирена, и её голос прозвучал так отчаянно, что все замерли. — Надо в больницу! Ему нужен врач! Настоящий! Люди! Лекарства! Капельницы! Всё!
Рита обернулась к ней, уже на бегу:
— Думаешь, обычная больница поможет тритону?
— Не знаю! — всхлипнула Сирена. — Но кровь у него человеческая! Тело человеческое! Сердце человеческое! Если мы ничего не сделаем, он умрёт по-настоящему!
Вейлан посмотрела на брата, которого уже несли к дирижаблю. Бледный, без сознания, еле дышащий. Она сжала зубы до хруста.
— Она права, — сказала Вейлан. — Мы не знаем, как лечить его магией. А люди знают, как лечить кровопотерю.
— Но как мы объясним врачам, кто он? — спросил Зак. — Без документов, без страховки, без ничего?
— Придумаем на месте, — отрезала Вейлан. — Сейчас главное — спасти.
— Я знаю, где больница, — подала голос Лили, которая уже сидела в кабине и запускала двигатели. — Я видела, когда мы залетали. Там, за пальмами. Большая, белая.
— Летим, — скомандовала Рита.
Шэня занесли в дирижабль, уложили на лавку, укутали во всё, что нашлось — куртки, одеяла, даже чью-то толстовку. Эви не отходила от него, считая пульс.
— Держится, — шептала она. — Держится, пожалуйста, держись.
Ондина сидела в углу, вцепившись в свои колени, и смотрела на Шэня так, будто пыталась передать ему силы взглядом.
— Если он умрёт, — прошептала она, — я себе этого не прощу.
— Он не умрёт, — отрезала Вейлан. — Я не дам.
Дирижабль оторвался от пляжа и полетел низко, почти над крышами, в сторону белого здания с красным крестом.
Время уходило.
Но пульс всё ещё бился. Слабый. Редкий. Но бился.
Спустя четыре часа.
Больничная палата была маленькой, белой и стерильно чистой. За окном шумел Лос-Анджелес — далёкий, чужой, равнодушный. Капельница мерно капала в вену, аппараты пищали, отслеживая каждое изменение в организме.
Шэнь открыл глаза.
Сначала он ничего не понял. Белый потолок. Чужой запах. Гул где-то за стеной. Он попытался пошевелиться и понял, что сил нет совсем. Руки ватные, ноги не слушаются, голова кружится.
— Что... случилось? — прошептал он одними губами.
— ШЭНЬ!
Рядом с кроватью подскочила Ондина. Она сидела здесь все четыре часа, не смыкая глаз, вцепившись в его руку, и теперь смотрела на него с таким облегчением, будто воскресшего увидела.
— Ты очнулся! Ты живой! Господи, Шэнь, ты живой!
Она хотела броситься ему на шею, но вовремя вспомнила про капельницу и трубочки. Вместо этого она просто сжимала его ладонь и плакала — впервые за долгое время не от злости, а от счастья.
— Что... — Шэнь попытался сглотнуть. Горло пересохло. — Что случилось?
В дверях показалась Вейлан. Она выглядела ещё более уставшей, чем обычно, но в глазах горел тот самый огонь, который появлялся только когда брат был в порядке.
— Ты идиот, — сказала она вместо приветствия. — У тебя лопнул сосуд в носу. Ты потерял литра три крови, плыл через океан, потом сидел на пляже и чуть не умер. Мы нашли тебя без пульса.
Шэнь моргнул.
— Я... помню. Пустыня. Кровь. Вода. Потом темнота.
— Ещё бы ты помнил, — Вейлан подошла ближе и положила руку ему на голову. — Дурак. Я тебя 15 лет искала, чтобы ты так глупо помер?
— Прости, — прошептал Шэнь.
За спиной Вейлан показались остальные. Мимми, Зак, Эви, Никси, Лайла, Сирена, Рита, звери, котята — все толпились в дверях, не решаясь зайти, чтобы не мешать.
— Живой, — выдохнула Сирена и разрыдалась прямо в плечо Мимми.
— Слава богам, — Рита перекрестилась.
— Ну и напугал ты нас, — Зак покачал головой, но в глазах его было облегчение.
Шэнь обвёл взглядом всех, потом остановился на Ондине. Она всё ещё сжимала его руку, по щекам текли слёзы.
— Ты... — начал он.
— Молчи, — перебила она. — Только не начинай. Я знаю. Я была дурой. Я виновата. Я выгнала тебя. Я плюнула в могилу. Я требовала невозможного. Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда...
Он перебил её — медленно, с трудом, но перебил:
— Я люблю тебя. Даже такую.
Ондина замерла, а потом разрыдалась уже в голос, уткнувшись лицом в его плечо.
В дверях кто-то шмыгнул носом.
Вейлан вздохнула и отошла к окну, чтобы никто не видел её глаз.
За окном садилось солнце над чужим городом. А здесь, в маленькой больничной палате, было тепло.
Потому что Шэнь был жив.
И это было главное.
