Часть 8
22 февраля 2026 г., 13:31
POV Себастьян.
Я принимаю у Саши чашку с горячим чаем. Пахнет ромашкой и медом. Приятное сочетание. Успокаивающее. То, что нам обоим нужно после трудного разговора. У Саши все еще красные от слез глаза, но держится она неплохо, лучше, чем я предполагал. — Иди ко мне, — я протягиваю Саше руку и она устраивается в моих объятиях. Такая хрупкая и такая сильная, — ты большая молодец, что нашла в себе силы и все мне рассказала. Она изложила все. О том, как Леонид начал оказывать ей знаки внимания, как выделял ее и делал особенной. Потом склонял к близости и с каждым разом она становилась все более жестокой и грубой. Все время я был рядом, как и с любым другим пациентом, который проходит через трудный период и нуждается в поддержке. Саша опустилась на мою грудную клетку. Ее дыхание выровнялось, перестало быть напряженным и прерывистым. Свободной рукой я касаюсь ее пальцев, показывая, что она в безопасности. — Я должна… показать тебе кое-что, — неожиданно произносит Саша и я ощущаю, как она снова напряглась. Успокаиваю ее массируя костяшки пальцев. — Конечно, — шепчу ей в ответ, — все, что ты считаешь нужным. Годы работы психологом научили меня быть готовым ко многим вещам, которые происходят с людьми. Истерики, слезы, ступор и многое другое. В том числе и травмы, которые люди наносили самим себе, считая, что это поможет им справиться. На самом деле лишь создавало иллюзию того, что они контролируют ситуацию. Саша ставит чашку на подлокотник и отстраняется. Мне важно сохранять спокойствие. Чтобы она не показала и чтобы не сделала, я должен до конца оставаться профессионалом и не поддаваться эмоциям. Она видит во мне того, кому можно довериться и я не могу ее подвести. У меня просто нет такого права. Она медленно закатала рукава и в приглушенном свете торшера я увидел то, самое худшее, к чему только мог себя подготовить. Тонкие полосы, красные, но уже не кровоточащие. Они резко контрастировали с ее бледно-молочной кожей. Их было много. Разной длины, глубины. Разные по времени. То есть, она делает это давно. Осталось понять, насколько давно и как часто, хотя это не единственное, что меня волновало в текущей ситуации. — Саша, — шепчу я так, чтобы не спугнуть ее. Не оборвать тонкую нить доверия, которую она только что натянула между нами. В тот самый момент, когда я услышал не только слова о ее боли, но и увидел их последствие, — ты позволишь? — я смотрю на нее с болью, но без жалости. Жалость все уничтожит. Александра кивает. Едва заметно, быстро, но этого достаточно. Убрав чашку на журнальный столик, я тянусь к ее руке. Бережно обхватываю пальцами, чуть поднимаю, чтобы лучше рассмотреть полосы. Мне нужно оценить ее состояние. Понять, что стоит за этим. Боль — не есть сама мотивация. Боль — триггер, спусковой крючок, который дал сигнал к действию. Но есть что-то, что дернуло за этот самый крючок. — Расскажешь мне, когда это началось? — я бережно провожу рукой по ее шрамам, ощущая, как каждый из них отпечатывается у меня в глубине души. Я не позволю еще хоть одному появиться там. Иначе какой смысл в моей лицензии психолога? Какой смысл во мне, как в человеке, которому бесконечно дорога Саша… — Кажется, что еще когда я была подростком, — так давно. Мне хочется обнять ее, сказать все слова поддержки, которые я только знал, а потом никогда не отпускать, но я остаюсь сидеть на своем месте. Дистанция сейчас важнее, чем объятия, она помогает ей ощущать свои личные границы, — когда у родителей все начало идти к разводу. Саша опустила голову на спинку дивана, уставилась в потолок. Я все еще глажу ее руку, очерчивая кончиком пальца шрамы. Моя маленькая девочка. Нет, перестань, не называй ее так. Она позвонила тебе просто потому, что устала жить в этой боли, а ты мог ее прекратить. Потому что она видит в тебе хорошего психолога, не более. — Сколько тебе тогда было? — уточнил я, перехватив дрожащие пальцы Саши. — Двенадцать, — шепчет она, все еще смотря не на меня, а на потолок, словно боится встретиться с моим взглядом. Что же этот ублюдок сделал с тобой, милая. Гнев к Леониду достиг крайней точки еще в тот момент, когда Саша рассказывала мне обо всем том, что он с ней делал, но сейчас, когда она боится посмотреть на меня, я был близок к тому, чтобы поехать к Каримову и избить его до потери сознания. Нет, Себастьян, это хреновая идея. Как минимум, это не законно. И вообще, ты сейчас нужен здесь и сейчас, ради этой беззащитной девочки, которая прячется во взгляде Саши. — Как это произошло? — я сам пережил развод родителей, но мне было двадцать и я уже уехал в Москву. Как сказала мама, отцу бес в ребро ударил и он решил на старость лет поиграть в ловеласа-любовника. Старый идиот. Но одно дело пережить развод, когда ты сам взрослый и не зависишь от родителей, уже не живешь с ними. Совсем другое, когда ты с ними в одной лодке, которая попала в шторм. — Я была на выходных у подруги, — сказала Саша, — и когда вернулась домой, то отца не было. Его вещей тоже. Он даже не попрощался, а когда я ему звонила, то просто сбрасывал вызов или не отвечал, — первые слезы. Едва заметные капельки проступают в ее глазах и мое сердце сжимается, — он не попрощался и они ничего не объяснили мне. Я просто осталась с мамой, которая делала вид, что ничего не изменилось. Саша делает паузу. Воспоминания делают больно Саше и я вижу это в ее взгляде. В том, как она сжимает губы, как дрожат ее ресницы. Она опускает руку на диван и я тут же сжимаю ее ладонь. Я все еще рядом. Я не дам ей находиться одной в этой боли. — Тогда я была очень зла. На себя, на родителей, на мир в целом, — продолжает она, — я расцарапала себе руку. Сильно. До крови. Мама решила, что у меня просто аллергическая реакция, обработала и дала лекарство. Я согласилась с ее версией и не стала вдаваться в подробности. Потом она несколько раз водила меня к аллергологу, но тот или не видел, что со мной на самом деле или решил, что может выкачивать из мамы деньги на ненужные анализы. — И за это время никто не замечал, что с тобой? — нет, прошу, скажи, что ты не травмировала себя все эти годы. Пусть, пусть я окажусь не прав. У тебя же был хоть кто-то? Я смотрю на нее с мольбой, с болью, которая растекается и отравляет меня, подобно тому, как нефть отравляет мировой океан и все, что в нем находится. Тупое сравнение, но я слишком идеально представлял мазутные пятна на гладкой поверхности воды. — Одно время был, — я слышу новую боль, новую темную страницу ее жизни, которую мне предстоит узнать, чтобы помочь ей. Но я готов. Всегда готов, когда речь идет о Саше. Она села удобнее. Снова опустила голову на мое плечо. Да, я теперь не вижу ее лица, но я чувствую ее. Каждый вдох, выдох. Каждый удар сердца. Я притягиваю ее к себе, осторожно обнимаю. Так, чтобы она понимала — я рядом и она в безопасности. — Когда я была в девятом классе у нас был новый учитель… он преподавал историю и недавно выпустился из университета, — Саша начала спокойно, без напряжения в голосе и это давало мне надежду. Хотя в глубине души я боялся, что это ложная надежда и все закончится не слишком радужно, — его звали… Женя. Ну то есть, Евгений Анатольевич, — раздался смешок. Неприятный, с истерической ноткой. Саша снова замолкает и я опускаюсь губами на ее макушку. Вдыхаю запах шампуня с лавандой. Как я не заметил его с самого начала? Он кажется таким насыщенным и ярким, дурманящим. — Он вел кружок по истории и я ходила туда, так как хотела сдавать ОГЭ по истории, — она находит в себе силы продолжить и это достойно уважения, — и он сказал, что у меня есть талант к истории. Мы просто общались. Ну как учитель и ученица, — в голосе скользит горечь. Словно тебе попался перец и ты раскусил его раньше, чем успел выплюнуть, — и в какой-то момент он увидел мои шрамы. Я просто не успела одернуть рукава. Другие учителя были рядом на протяжении нескольких лет, но не видели, а он… он был в школе полгода, если не меньше и заметил, — она усмехается и поднимает голову, уставившись в стену перед собой. — И как он отреагировал? — я осторожно возвращаю ее назад. В травму. Да, это больно и неприятно, но я должен помочь ей, а для этого мы должны пройти через всю историю. Мои руки сжимаю ее плечи. Мягко. Ей не нужна лишняя боль, лишнее давление. — Сначала был в шоке. Не думаю, что он с таким сталкивается каждый день, — истерический смешок стал ярче. Черт. Она на грани, — потом мы просто поговорили. Спокойно. Без каких-то претензий или угроз. Он заварил чай, — Саша запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. Улыбка и глаза полные боли, — у него такой отвратный чай был. До сих пор помню. С каким-то неприятным цитрусовым послевкусием. Я понимал, что каждая новая деталь — попытка как можно дольше избегать самого сложного места в этом рассказе. Не мне ее осуждать. За время работы я сталкивался с подобным много раз. Одна клиентка три сессии подряд рассказывала про свои грязные кроссовки, хотя ее травма была в том, что ее изнасиловали. С Сашей та же беда. Она будет говорить про чай, про уроки истории и про то, какую куртку носил этот самый Евгений, вместо того, чтобы рассказать мне о том, что ее на самом деле травмировало. — Расскажешь мне о том, как прошел ваш с ним разговор? — я не давлю на нее, но мне важно знать, что происходило дальше. Иначе моя помощь не будет эффективной. — Ну он говорил, что это просто подростковый период и что я не одна. Что со многими такое происходит, — этот псих что, обесценивал ее? Негодование поднялось подобно шторму, который я попытался унять, — что мне нужно найти способ иначе справляться с тем, что меня гложет. Потом… потом я поняла, что влюбилась… Что?! Это был какой-то защитный механизм. Кажется, она заметила, как сильно дрогнули мои руки на ее талии, но ничего не сказала, просто выдохнула. Нет, может дело в простой подростковой влюбленности? Ну кто будучи старшеклассником не влюблялся с преподавателя? Вот такое, в отличие от самоистязания, действительно было у многих. — Он казался мне идеальным. Высокий, широкий в плечах, — я слышу в ее голосе нотки беззаботной влюбленности и выдыхаю. Просто подростковое, — носил красные кеды и белые футболки. Он не был таким, как наши учителя. Слишком молодежный, — Саша рассмеялась. — А он? Как он отреагировал на твою влюбленность? — если он ее отверг, то это могло усугубить ее травму, связанную с предательством со стороны родителей. Я ласково глажу Сашу по талии, перебирая пальцами ткань ее толстовки. — Он ответил, что я тоже ему нравлюсь, — дерьмо. Так еще и педофил. Ей же тогда лет шестнадцать было. Я прикидываю в каком возрасте дети идут в девятый класс, чтобы понимать глубину происходящего кошмара. А он? После института. Думаю, что не старше двадцати пяти, но и не младше двадцати одного. Паршивец, — и я, я тогда себя на седьмом небе от счастья ощущала. — Сашуль, — я прижался к ее макушке снова, но она игнорирует это. — Сначала все было очень классно, — продолжает рассказывать, перебирая пальцами мои собственные. Я обнял ее в талии, — мы болтали об истории, пару раз в кино ходили. С ним у меня был первый поцелуй и… Саша замирает. Застывает. Вот она, травма. Ее корень, ее основание. Я научился чувствовать такие моменты и работать с ними. Даже если трудно. Даже если больно. Пока не удалишь корень — нет смысла убирать гнилые ветки. — Первый секс тоже был с ним, — признается она и мое нутро разрывается. Я не был противником подростковой близости, но только когда это происходит со сверстниками. Секс между подростками — безрассудство, которое можно списать на возраст. Но другое, когда один из партнеров старше и достиг совершеннолетия. Это использование, это злоупотреблением тем, что второй слишком юный и беззащитный, чаще всего и зависит от более опытного партнера. Это насилие, даже если младший дает свое явное согласие. — Знаешь, это было ужасно, — она издает смех и снова плачет. Тонет в собственном разочаровании и я держу ее крепко, чтобы Саша не утонула совсем, — было больно, мерзко и как-то… склизко. — Он был груб? — осторожно уточняю я, наклонившись к ее уху. Она кивает. Урод. Придурок, который воспользовался доверием маленькой девочки. — Он сказал, что так бывает, ну когда первый раз, — добавляет она. — Не должно, — я не выдержал. Сорвался. Резко развернул ее к себе лицом. Мы сидели и смотрели друг на друга. Оба красные: я от гнева, она — от слез. Волосы Саши растрепались и я бережно убрал их с лица. Заглянул в глаза. — Саш, боль при близости не хорошо и не нормально, — я говорил это, как психолог-сексолог, как человек, который много лет помогал людям прорабатывать подобные травмы, — да, первый половой акт может быть дискомфортным, но не должен быть невыносимым из-за боли. Это происходит только тогда, когда партнер груб или нетерпелив. Но ты ни в чем не виновата, — мои пальцы сжали ее плечи. Наверное, слишком сильно, чем следовало, но меня трясло от осознания того, что происходило с Сашей. — Сейчас я это понимаю, — ответила она, опустив руки на мои пальцы, — тогда я была глупой и наивной. — Ты была травмирована, а он это использовал, — констатировал я, хотя обычно избегал такого тона в работе. Я не ставлю диагнозы, а только помогаю проработать травмы, сделать их не такими давящими. Она кивает, верит моим словам. Ее голова опускается на мое плечо и Саша проваливается в мои объятия. Сейчас они сильнее, чем в тот момент, когда мы только прошли в гостиную. за окном начинает дрожать тонкая полоска рассвета, небо окрашивается в бледно-розовый. Мы просидели тут до самого утра. Всю ночь, но это был нужный разговор, который дал понять многие вещи. Саша стояла на кухне и варила кофе, пока я удалился в ванную, чтобы привести себя в порядок. У меня осталось не так много времени на то, чтобы заехать домой, переодеться чистую одежду и поехать в офис. Первый клиент уже в десять, а сейчас семь утра. Учитывая утренние пробки — времени ничтожно мало. — Есть ветчина, сыр и творог, — сказала Саша, когда я прошел на крохотную кухню. На фоне моего жилища, ее квартира казалась такой маленькой, но такой уютной. Тут было много декоративных вещей, которые создавали особую атмосферу обжитости. — Прости? — растерялся я. — Ну что будешь на завтрак, — она улыбнулась так, словно ночью мы с ней занимались любовью, а не говорили о ее психотравмах. Очередная психологическая защита? Или просто ей стало легче? — Не знаю, — я дернул плечами и сел на ближайший стул, — кофе, — добавил немного погодя, — черный, с сахаром, без молока. — Супер, — ответила Саша и отошла к кофеварке. Она выглядела так, словно хотела сказать что-то еще, но не могла позволить себе. Боялась? Нет, после всего того, что она рассказала мне сегодня ночью, бояться у нее причин нет. Или мне так кажется? — Ночь была сложной, — я снова перехожу к тому, ради чего вообще начались наши с Сашей отношения: помочь ей во всем разобраться, — но я очень горжусь тобой. Ты смогла многое мне рассказать и мы будем работать с этим. Саша застыла. Повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Конечно, она не могла так быстро забыть весь этот напряженный разговор, который длился большую часть ночи. Вероятно, она просто не ожидала, что я так скоро к нему вернусь. Подавшись корпусом вперед, я обхватываю ее ладонь и мягко сжимаю. — Все будет хорошо, — шепчу ей и она кивает в ответ, — не обязательно продолжать говорить обо всем этом прямо сейчас. — Ты приедешь вечером? — выпалила Саша, пристально посмотрев на меня. Ого, к такому я точно не был готов. Я был готов приезжать к ней хоть каждый вечер. Не только потому, что хотел продолжить терапию, но и потому, что просто хотел быть рядом с ней. Вероятно, ужинать вместе или смотреть фильмы. Что угодно, главное, чтобы она была рядом со мной. — Ты хочешь этого? — уточняю я, боясь, что она передумает. Решит, что поспешила или сказала какую-то глупость, но она снова кивает, — хорошо, тогда я закончу работу и приеду, — обещаю и подношу ее ладонь к своим губам. От неожиданности, Саша распахнула рот, а ее глаза округлились. Я смеюсь, — давай завтракать, а то все остынет.
