Это все останется между нами

Пятнадцать лет назад.

POV Себастьян.

      — И тогда я сказала Марине Александровне, что больше не буду выступать на всяких школьных праздниках, — отчеканила Катя, распластавшись около меня на огромном покрывале. Я только хмыкнул ей в ответ и прикрыл глаза.       Уже три месяца я живу в Хосте. Вернулся в родной город после того, как не получил грант на аспирантуру в Оксфорде. Денег на Москву у меня не было, а на юге всегда стояла родительская квартира. Конечно, имея связи и хорошее образование, я мог начать практику в столице, но мне требовалась разгрузка. Да и я планировал потратить этот год на то, чтобы разобраться с квартирой родителей, которая стояла уже третий год. После того, как умерла мама.       Отца не стало еще раньше, но последний год они с мамой были в разводе. Думаю, что отдаленность друг от друга сделала свое дело и хрупкое здоровье пожилых людей, коими они были, не выдержало. Отец своей дуростью погубил их обоих, сделав меня сиротой в двадцать с небольшим. Я думаю, что проблема была не только в их отношениях, но и в менталитете целом. Папа — немец, а мама — русская. Простой курортный роман, который перерос в семью и мое появление на свет.       — Ты меня вообще не слушаешь! — обиженно сказала Катя, пихнув меня в бок. Морщусь от едва ощутимого толчка и широко улыбаюсь. Она появилась в моей жизни месяц назад и перевернула мир с ног на голову.       Пахло морем, йодом и нагретой на солнце галькой — тем особенным запахом южного берега, который въедается в кожу и остаётся с тобой навсегда. Я вырос в эфире этого запаха. Плавать научился раньше, чем ходить.       — Слушаю, — выдыхаю я, протянув ей руку. Касаюсь горячей кожи, обожженной жарким майским солнцем. Туристов немеренно, но я нашел для нас идеальный дикий пляж. О нем не знают туристы, только местные, а их тут сейчас почти нет, — тебя бесят школьные мероприятиях, хотя ты экстраверт. Любопытно, — поднимаю очки на лоб и смотрю на Катю. Она пожимает плечами. Растерялась.       — Ты всегда такой душный? — возмущается она, сев и посмотрев на меня сверху вниз.       Вчера она поставила меня в тупик тем, что покрасила свои русые волосы в темно-шоколадный оттенок и отрезала половину длины. Нет, я не из тех парней, которые говорят девушкам, как стоит одеваться. Просто это стало неожиданностью. Хотя ей шел этот оттенок. Делал ее взрослее. Вместо восемнадцати Катя выглядела на двадцать три, как моя ровесница.       Сейчас она сидит передо мной в полосатом лонгсливе свободного кроя и купальных трусиках. Джинсовые шорты остались валяться где-то в ногах. Я улыбнулся и провел рукой по ее голому бедру. Она фыркнула, надула губы.       — Катерина, — зазывающе произношу я, заглядывая в глаза цвета сочного зеленого цвета. Как трава, как яблоки, как сама природа. Она злиться еще сильнее. ей не нравится, когда я ее так называю, — тебе не жарко? — моя рука скользит по ее животу, приподнимая лонгслив.       — Нет, нормально, — быстрый ответ и отстраненность во взгляде, которые я списываю на простую обиду. Ладно, она всегда так делает, когда ее что-то не устраивает. Ей Богу, ребенок ребенком.       — Ладно, идем, — я встаю и тянусь за рубашкой. Она легкая, почти прозрачная. Такая, которая идеально подходит для южного лета. Накидываю ее, но не застегиваю. Поправил ремень на бежевых штанах.       Катька лежит на пледе и пытается втиснуться в шорты. Как жук, которого перевернули на спину. Играет в беспомощность. Ждет, что я снова буду ей помогать. Бросаю на Катю снисходительный взгляд и протягиваю руку. Тяну на себя. Между нами пара сантиметров. Ее дыхание прерывается, губы чуть открыты. Наклоняюсь к ней и целую. Быстро, но страстно. Обхватываю ее рукой в районе талии, так как в прошлый раз у нее подкосились ноги и мы едва не упали на пол.       Я собираю покрывало и мы идем вдоль берега. Ласковые волны моря едва касаются наших ног. Мои брюки тут же промокают, а голые ноги Кати покрывают капельки воды, отчего кожа блестит в лучах солнца. Она берет меня за руку, переплетая наши пальцы.       — Ты сегодня работаешь? — спрашивает Катя.       — Да, вечерняя смена, — ответил я.       Мне пришлось найти работу на этот год, чтобы иметь средства для существования. Устроился психологом в кризисный центр для жертв насилия. В Оксфорде я изучал сексологию и психологию отношений, так что проблем не было. Платили, конечно, не фонтан, но мне хватало. Я понимал, что пока не готов к частной практике и самостоятельному плаванию, да и через год я снова вернусь в Англию, так как Римма Юрьевна — мой университетский преподаватель, обещала похлопотать с новым грантом для меня.       — Можно приехать к тебе вечером, когда ты освободишься? — я замираю и смотрю на Катю.       Да, она уже оставалась у меня ночевать, так как ее родители не особо следили за этим, да и ей было восемнадцать. Я пытался говорить с ней о ее отношениях с родителями, но она сказала, что так наши отношения долго не протянут. Пришлось отступить, чтобы не потерять ее. Лучше немного подождать и снова вернуться к этому разговору, чем в миг все разрушить.       — Ну хорошо, — соглашаюсь, — я могу заехать за тобой, чтобы ты не каталась по городу одна.       — Спасибо, — Катя обнимает меня, поднимается на цыпочки и коротко целует в щеку.       Я провожаю ее на автобус, а потом иду домой. Я жил недалеко от побережья. Всегда ходил с пляжа пешком. В Москве мне не хватало свежего морского воздуха и той свободы, которая была тут, на юге. Иногда по вечерам я выбирался к морю один. Сидел на берегу, смотрел на то, как волны поднимаются к черному небу и думал о том, нужна ли мне еще одна поездка в Оксфорд, ведь я мог остаться тут, с Катей. Помочь ей с поступлением в университет, потом бы мы могли пожениться.

***

      Мы добрались до моей квартиры только к восьми вечера, но еще было светло. На улице шумели компании туристов и местные, которые отдыхали в прибрежных кафешках. Я кинул рюкзак Кати на пол — завтра она поедет на занятия от меня. Катя выдыхает. Я знаю, что у меня ей проще, свободнее, но не решаюсь пригласить ее жить насовсем. Это будет неправильно, учитывая ее возраст.       — Ты голоден? — спрашивает Катя, потирая свою руку. Почему у нее все время длинный рукав? Я тряхнул головой, прогоняя свою профессиональную мнительность. Слишком много работаю с жертвами насилия, теперь вижу их в каждом человеке.       — А ты? — я знаю, что Катя готовить не будет, поэтому ждет, когда я сам займусь этим вопросом. Коротко кивает, — ладно, сейчас что-нибудь сделаю, — быстро целую ее в макушку и прохожу на кухню.       Квартира находилась в старом жилищном фонде. Трешка. Часть окон выходила на море. Другая часть — на двор с детской площадкой, где я мальчишкой гонял мячик с другими детьми. Пока я достаю из холодильника яйца и копченую колбасу, Катя садится на подоконник и наблюдает за мной. Волосы собрала в хвостик. Вместо лонгслива и шорт на ней рубашка розового цвета и серые тонкие штаны.       — Себастьян, — неожиданно произносит она. Я киваю, не отрываясь от сковородке, где жариться яичница, — а можно твой совет… ну как психолога?       Поворот резкий, как на горном серпантине, хотя кажется, что я был готов к нему чуть ли не с самого начала наших отношений. Я выключаю газ и смотрю на Катю. В голове проносятся варианты того, о чем именно она хочет мне рассказать. О том, почему носит одежду с длинным рукавом? О том, что происходит в ее семье? Что-то связанное с ее школьной жизнью?       — Конечно, — отвечаю я, посмотрев на нее, — я весь во внимании.       — Скажи, а бояться… ну первого раза… это нормально? — слишком неожиданно. Я нервно усмехаюсь.       Я знал, что у нее не было опыта интимной близости. Она сама мне об этом говорила и я решил, что ни при каких обстоятельствах не буду давить на нее. Когда Катя будет готова к этому сама, тогда у нас все случится. Не хочу чтобы моя настойчивость стала для нее очередной психологической травмой.       — Да, — спокойно ответил я, подойдя ближе, — все зависит от того, что именно тебя пугает в этом процессе, — стараюсь быть мягким и тактичным. Каким всегда бывал на работе.       — Я… я не знаю, — она дернула плечами. Во взгляде была растерянность, смешанная с непониманием. Я мягко улыбаюсь и касаюсь ее руки.       — Если ты хочешь, то мы можем разобраться в этом вместе, — без давления предлагаю я. Давай, согласись. У меня появлялся шанс понять ее, исследовать ту травму, которую она так тщательно скрывает и которая прорывается в каждом ее действии. Я мог задать пару вопросов и понять все, что мне требуется.       — Как это… разобраться вместе? — ее голос дрогнул, но она не заплакала.       — Ты будешь говорить все то, чем готова со мной поделиться, а я буду слушать. Иногда задавать вопросы, — пояснил я суть психотерапии, — но я буду делать это не как парень, который хочет близости. А как человек, которому ты дорога и который хочет тебе помочь.       Я помогаю ей встать с подоконника и мы идем в гостиную, так как там удобнее говорить. Руки к Кати холодные, несмотря на то, что она в рубашке, а на улице под тридцать градусов жары. Вероятно, у нее проблемы с сосудами или что-то похожее.       Мы садимся на диван. Старый, с цветочками на обивке. Я почти не менял тут мебель, так что большая часть находилась в квартире много лет. На стене висели семейные фотографии в рамках и вышитые крестиком картины — мама часто занималась рукоделием.       — Я не знаю, с чего начать, — признается девушка.       — Начни с того, что первое придёт в голову, — предлагаю я то, что обычно советовал своим клиентам в кризисном центре. Иногда свободные мысли, пришедшие в голову, приводят именно к тому, что требуется для терапии.       Катя опускается на спинку дивана, но не отпускает моей руки. Я же сижу боком, чтобы лучше ее видеть. Я прекрасно знал, какими сложными бывают первые попытки говорить о том, что тебя травмирует. Иногда требуется несколько сеансов, чтобы человек начал говорить.       — Знаешь, я никогда не думала о том, что мне придется об этом говорить, — признается она, нервно усмехнувшись.       — Ты не обязана, — напоминаю я.       — Знаю. — Она сжимает мои пальцы. — Но если не сейчас, то никогда.       Наступила пауза. Неприятная. Давящая. От нее становилось еще жарче.       — Мои родители… — начинает она и замолкает. Потом поправляется: — Те, кого называли родителями… они не должны были становиться родителями.       Пока что я не совсем понимаю, что именно она имеет в виду. Я не видел ее родителей, не общался с ними. Катя всегда говорила, что им все равно на то, где она и с кем.       — Вообще, они мои дядя и тетя, — признается она, выдохнув, — мамин брат и его жена. Моя мама умерла от рака. Мне было семь. Отца с рождения не было. Дядя Паша и тетя Рита просто пожалели меня. Забрали.       Я замираю, но только внешне. Внутри целый аналитический ураган. Я разбираю ее слова чуть ли не по буквам. Мама умерла. Дядя и тетя. Забрали. Информация падает на меня, как груда камней при сходе лавины. Она была такой маленькой, такой беззащитной, когда лишилась матери.       Катя смотрит на меня огромными глазами, полными слез. Я тяну ее за руку на себя и вскоре она оказывается в моих объятиях. Ее голова опускается на мое плечо, рубашка тут же намокает от ее слез. Глажу Катю по спине, по волосам. Бедная маленькая девочка. Моя девочка.