Это все останется между нами

POV Саша.

      Лучи солнца наполнили просторную спальню теплым светом. Уже не таким колючим, как зимой, а нежным и согревающим, весенним. Себастьян спал на животе. На широкой спине моего мужчины остались полосы моих ногтей, вчера мне было особенно хорошо. Он что-то бормочет сквозь рассеивающийся сон, а потом поднимается на локтях и смотрит на меня сонным взглядом. Темные волосы растрепались, но ему шла эта небрежность.       — Доброе утро, крошка, — опустившись на подушки, Себастьян притягивает меня к себе и зарывается носом в мои волосы, — как тебе спалось тут? — Мягко и тепло, — улыбнулась я, устраиваясь в его объятиях, — спина не сильно болит?       — Все в порядке, — заверил Штейн, — просто буду знать, что у моей кошечки есть коготки, — он смеется и целует меня в висок. Я фыркаю, недовольная его сравнением, — ладно, мне нужно принять душ, потом работа.       Я киваю и позволяю ему выбраться из-под одеяла. Вчера у меня не было возможности осмотреться, но сейчас я видела помещение залитое солнечным светом. Стены здесь были приятного кофейного цвета. Над широкой кроватью висела картина — ранний авангардизм, футуризм, если быть точнее. Автора я не помнила, так как никогда особо не интересовалась данным направлением живописи.       Кроме кровати тут был длинный шкаф, тянущийся вдоль одной из стен, еще кресло у окна и пара столиков по бокам от кровати. Походу, минимализм, любимое направление в интерьере у Себастьяна, ведь его офис выполнен в аналогичном стиле.       Мне в голову приходит совершенно дикая идея. Я вскакиваю с кровати и выхожу в коридор. Ванная за соседней дверью, я была там вчера перед сном, хотя смутно помню это. Открываю дверь и в лицо ударяет пар. Штейн, как и я, любил горячий душ. Из-за напора воды он не слышит, как я прикрыла дверь и скинув трусики, отодвинула стеклянную перегородку душевой кабины.       — Саша? — растерялся Себастьян, когда увидел меня под горячими струями лейки душа.       — Решила составить тебе компанию, — заигрываю я, проведя рукой по его мокрому телу.       — Хорошо, — его руки опустились на мои бедра, прошлись по ягодицам, сжимая их. Расстояние между нами перестает существовать и наши тела соприкасаются, — ты сегодня инициативная.       — Тебе не нравится? — я наклонила голову в бок.       — Слишком нравится, — рассмеялся он, поглаживая меня по спине, — боюсь, что это станет гиперфиксацией.       Он наклоняется и целует меня прямо под напором воды, которая согревает и обжигает одновременно. Его язык вторгается в мой рот, не оставляя мне шансов доминировать в этом раунде. Себастьян прижимает меня к стене и я кричу, когда спина касается холодного кафеля. Он замирает, хищно, но не опасно, смотрит прямо в глаза.       — Доверишься мне? — он заглядывает мне в глаза. Я киваю и он развернул меня спиной к себе.       Я упираюсь в холодный кафель, который контрастирует с горячим паром, с жаром, что исходит от тела Себастьяна. Он прижимается ко мне, вжимая в стену, покрытую белой и серой плиткой. Его руки гуляют по моему телу. От бедер, до грудей, задерживаются на загрубевших сосках. Я ахнула, когда он коснулся моей лопатки губами. Я не видела его, но была больше чем уверена в том, что сейчас Штейн ухмыляется моей реакции.       — Штейн, — мои глаза распахнулись от резкого, но не грубого толчка. Даже на пике страсти он умудряется быть осторожным и трепетным в отношении меня и моего тела.       — Я весь твой, Александра, — он смеется мне в ухо и ведет рукой по моей шее, к подбородку, — и мне нравится, как вы на меня реагируете, Александра, — Себастьян шепчет мое имя, как молитву. Как спасительное заклинание, которое призвано защищать его от всего ужасного в этом мире. Это чертовски соблазнительно.       Я упираюсь руками в плитку, ощущая ее ребристость подушечками пальцев. Себастьян придерживает бедра, не дав мне упасть. Раньше я не думала о том, что страсть может быть такой нежной и приятной. Мы финишируем вместе. Мой крик теряется в шуме воды и его вздохе.       — Ты просто невероятная, — он целует мои щеки, шею, губы, между грудей и я улыбаюсь, не в силах даже пошевелиться.       Он выходит из душа первым. Холодный воздух резко ударяет по голому, горячему телу и я обхватываю себя руками. Себастьян тут же предлагает мне одно из пепельно-серых полотенец, мягких, приятных к коже.       — Я дам тебе футболку, — предлагает он и я вспоминаю, что приехала к нему в платье, а другой одежды у меня с собой нет.       — Спасибо, — я кутаюсь в полотенце и влезаю в белые, похожие на отельные, тапочки, которые он дал мне еще вчера, так как я заявила, что не привыкла ходить по дому босиком.       Мы вернулись в спальню, за окном уже совсем светло, город погрузился в свою привычную суету. Себастьян протянул белую оверсайз футболку, которая была мне, как платье. Я натягиваю трусики, хотя старалась не носить белье по два дня подряд, после чего иду в сторону кухни.       — Ты куда, детка? — в его голосе… страх. Он действительно думает, что я могу просто уйти после всего того, что было ночью и сейчас? Он или глупый, или травмированный. Я склоняюсь ко второму, потому что Штейн определенно не был глупым.       — Просто хочу приготовить нам завтрак, — с ноткой снисхождения ответила я. Оборачиваюсь и вижу его, растерянного, стоявшего в дверном проеме. Делаю пару шагов назад и опускаю ладони на его щеки, — я не сбегу, — коротко целую, не дав ему углубить поцелуй в очередной раз.       — За что мне такое сокровище, как ты? — рассмеялся он, погладив меня по спине, — я сейчас подойду.       Я открываю огромный серый холодильник с небольшим дисплеем контроля температуры на дверце. Да, у меня дома тоже была хорошая техника, моя мама всегда старалась купить самое лучшее, но тут был просто высший пилотаж.       На миг у меня промелькнула мысль о том, что дорогими покупками Себастьян пытается компенсировать финансовую дыру в которой рос? Такое часто случалось, я читала о подобном, когда у нас был курс психологии в начале обучения.       Я мало что знала о мужчине, с которым делю одну постель. Только то, что он с юга России, с какого-то не очень большого, туристического городка. Потом поступил в московский университет и начал строить карьеру.       Что же могло быть между этими событиями? Он же был маленьким мальчиком? С мечтами, с представлениями о будущем?       Мое внимание привлекает то, как аккуратно все разложено в холодильнике. Каждый продукт в отдельной упаковке, везде маркировки со сроками годности. Он же Патрик Бейтман или Ганнибал Лектер? Нет, Саш, ты просто жертва массовой культуры. Себастьян не такой, как все эти киношные психопаты, он просто любит порядок. Это не маркер расстройства психики, я думаю.       — О чем задумалась? — Себастьян обнимает меня со спины и опускает голову на мое плечо.       — О том, что ты педантичен, — я погладила его по щеке, — что хочешь на завтрак?       — Из твоих рук даже яд, — поэтично ответил Себастьян.       — Ладно, сделаю нам оладьи, — я замечаю пачку творога и яйца.       — Хорошо, — он отходит к кофемашине и загружает в нее таблетки, пока я делаю тесто для оладьев.       Мне нравится это утро. Комната утопает в лучах солнца. Себастьян, в одних спортивных штанах, которые болтаются на бедрах, готовит нам кофе, пока я жарю оладушки с творогом. Когда-то папа учил меня готовить. Тогда у нас тоже было идеальное утро. Мама все время была занята, то работала за ноутбуком, то говорила по телефону, но папа… папа всегда был рядом со мной.       — Эй, детка, ты в порядке? — Себастьян целует меня в плечо и я вздрагиваю, — все хорошо?       — Да, просто задумалась, ничего особенного, — начала отмахиваться я, но посмотрев на Себастьяна поняла, что уже провалилась. В тот самый момент, как он заметил, что я замерла. Вот он, побочный эффект отношений с психологом, — просто вспомнила, как отец готовил мне завтрак, ну когда они с мамой еще были вместе…       Еще были вместе.       Дома пахло красками, мамиными духами и папиными оладьями. Он жарил их целую гору, огромную. Я потом таскала их весь день, пока папа занимался картинами в мастерской.       — Расскажи мне о них? — я моргаю, не понимая, чего хочет от меня Себастьян, — ну о том, какими были оладьи твоего папы?       А он точно профи. Я усмехаюсь, откладываю лопатку, которой только что переворачивала оладушки.       — Такие же с творогом, — я пожала плечами, — но у него они были такие пышные. Я такие не умею печь, — папа никогда не рассказывал мне о том, что именно добавляет в тесто, чтобы получить такой эффект.       — Научишься, — Себастьян целует меня в макушку и я улыбаюсь. Он перехватывает оладушек из тарелки, — вкусно, — произносит он с набитым ртом.       Он отходит к столу, где стоят чашки с только что сваренным кофе, а у меня появляется мысль о том, чтобы спросить у него хоть что-то о его детстве. Пора узнать человека, которого я люблю и с которым у меня только что был жаркий секс под душем.       — Себастьян, — я ставлю на стол тарелку с горячими оладушками и иду к холодильнику, где видела банку с каким-то джемом, — а твоя мама? Что она готовила тебе по утрам?       — Моя мама, — слышу нотки растерянности, сцепленные с болью. Кажется, я задела его за живое. Становится паршиво, хотя он сам много раз спрашивал меня о том, что меня травмировало. Уже хочу извиниться, но он продолжает, — мама готовила блины. Обычные такие, большие и тонкие. С мясом. Жирные и сытные, — он прикрыл глаза, словно только что представил, как их ест. Наверное, мне стоило попробовать приготовить их.       Он садится за стол и тянет меня за собой, вынуждая опустится на его колени. Себастьян утыкается носом в мои волосы.       — Моих родителей уже нет в живых, — признается он. Вот черт.       — Прости, я не должна была тебя о таком спрашивать, — виновато шепчу я, опустив взгляд, но Себастьян опустил руку на мой подбородок и вынудил посмотреть на него.       — Не извиняйся, — просит Штейн, коснувшись моих губ пальцем, — ты не знала, да и я уже давно справился с этой травмой. Давай завтракать, — он гладит меня по бедру.       Я сажусь на соседний стул и мы завтракаем. Говорим о ерунде. Погода, музыка. Он, как и я, оказывается меломаном, а значит, велик шанс того, кто у нас есть общие любимые композиции. Себастьян рассказывает о том, как маленьким тайком сбегал на пляж, чтобы искупаться перед уроками, а потом придумывал отмазки, почему у него мокрые волосы и от него пахнет солью.       Пока Себастьян отходит, чтобы ответить на звонок своей помощницы, я добираюсь до смартфона, который бросила на диване вчера вечером. Теперь, когда я не ходила на пары и вышла из учебных чатов, эта штука крайне редко подавала признаки жизни. Только когда мы активно переписывались с Максом или же я получала очередной спам.       В телеграмме куча обновлений — каналы про искусство, студенчество, выставки. Немного каналов про путешествия. Раньше, когда я жила с мамой, то мы часто куда-то летали, даже на пару дней. Сейчас у меня не было лишних денег на поездку даже в ближайший город, а просить у мамы на такое я не собиралась. Среди всех этих обновлений было сообщение от Макса.       От: Макс       Привет, Санек! Как ты смотришь на то, чтобы посидеть где-нибудь? Лиза очень переживает о вашей ссоре и хочет все наладить.       Фыркаю и отложив телефон, возвращаюсь за стол. Себастьян еще говорит по телефону, отойдя к окну. Лиза хочет все наладить. Злость переполняет настолько, что я готова начать кричать и царапать себе руки, но смотрю на широкую спину Штейна и буря стихает.       — Что-то случилось? — спрашивает Себастьян, закончив свой разговор и посмотрев на меня.       — Макс хочет встретиться…       — Это хорошо, тебе нужно общение, нужна поддержка друзей, — спокойно ответил он, допивая свой кофе.       — Он хочет прийти с Лизой, чтобы мы поговорили, — заканчиваю я и он медленно опускается на свое место.       — Возможно, он прав, — о как, Себастьян встает на ее сторону, — хотя бы в том, что вам нужно поговорить, — продолжает он, взяв меня за руку, — вы же не говорили с ней с тех пор, как она все рассказала? — я покачала головой, — просто дай ей шанс все объяснить, а потом принимай решение.       Я качаю головой, а внутри появляется ощущение тошноты.       — Саш, — мягко говорит Себастьян, поглаживая мою руку.       — Ты бы смог такое простить? — вероятно, я сказала это слишком резко, но сейчас мне было не до деликатности. Я хотела четкого понимания того, что сейчас происходит.       — Я не знаю, честно, — отвечает Штейн, потерев переносицу свободной рукой, — но я думаю, что вам стоит поговорить. Высказать друг другу все, что накопилось за это время.       — Ты говоришь это, как психолог, — его слова только сильнее задевают меня. Злость закипает, как оставленный на плите чайник и я сжимаю его руку.       Мне не хотелось, чтобы такое идеальное утро закончилось ссорой. Чтобы что-то в моей жизни в очередной раз рухнуло из-за Лизы. Из-за девушки, которую я всегда считала своим лучшим другом.       — Хорошо, — я вижу, что ему трудно сохранять спокойствие, — как человек, которому ты очень дорога, я хочу, чтобы тебе не было больно. И чтобы ты не жалела потом, что не выслушала. Даже если после этого пошлёшь её куда подальше, — он целует меня в тыльную сторону ладони и улыбается.       Я молчу, пытаясь переварить его слова. В чем-то он был прав. Я действительно могла пожалеть о том, что не поговорила с Лизой и не смогла высказать ей все, что о ней думаю.       — Ладно, я подумаю, — все же соглашаюсь с его предложением я, — обещаю не причинять ей физический вред при встрече, — я нервно усмехаюсь.       — Вот и молодец, — Себастьян встает с места и коротко целует меня в макушку, — пойду собираться на работу.

***

      Максим и Лиза ждут меня в небольшом кафе недалеко от университета. Он, как и всегда, склонился над блокнотом и делал какие-то рисунки, а Лиза нервничала. Ее тонкие пальцы с идеальным маникюром теребили краешек кашемирового шарфа, обмотанного вокруг шеи. Заметив меня, Макс приветливо улыбается и машет рукой, а Лиза просто коротко кивает.       — Привет, — я стараюсь думать о нашем разговоре с Себастьяном. Я должна дать нам всем шанс на то, чтобы просто поговорить.       — Саша! — Макс вскакивает, чуть не роняя стул. Подлетает, обнимает. Крепко, по-дружески, как всегда. — Ты пришла. Молодец, — я хлопаю его по спине и молюсь, чтобы он не сломал мне пару костей, пока обнимает.       — Все в порядке, — заверила я.       — Привет, — Лиза встала и протянула руку. Ну да, объятия сейчас будут лишними, так что мы ограничиваемся рукопожатиями. Я отхожу на минуту к барной стойке — взять себе кофе и сэндвич с красной рыбой и творожным сыром.       Когда я заняла место за столиком, то повисла неловкая тишина. Макс снова уткнулся в блокнот, словно предстоящий разговор его не волновал, а мы с Лизой продолжали смотреть друг на друга, не в состоянии сказать хоть что-то.       — Саш, — она все же берет инициативу. Я поднимаю взгляд и мы смотрим друг на друга. Лиза выглядит уставшей, вымотанной. Как и я, — спасибо, что ты согласилась на этот разговор.       Лиза сцепила руки в замок, расположив их перед собой на столике. Среди чашек с кофе и блокнота Макса, который тот обнял рукой, чтобы мы не видели его рисунок. Он не любил показывать их до тех пор, пока не закончит.       — Ну, — говорю. — Я здесь. Рассказывай.       — Я знаю, что ты меня ненавидишь и у тебя есть полное право делать это, — я с трудом сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Складываю руки на груди, но Макс пинает меня под столом, призывая к порядку, — я поступила ужасно, мерзко. Но я очень переживала за тебя.       Я замираю, не веря ее словам. Она переживала. Почему? Моргаю, не в состоянии ответить.       — Саша, — Лиза коснулась своих волос кончиками пальцев. Сейчас они были рыжими. Она снова покрасилась, — ты травмировала свои руки. Я видела их. Видела то, до какого состояния тебя довел Каримов. Ты не видела очевидных вещей.       Вот как. Я выдыхаю и устало качаю головой. Так дело в этом. Не в том, что ее бесило то, что я стала меньше времени проводить в нашей компании? Не в ревности? И даже не в зависти… а в заботе… Черт, похоже, что из нас двоих полной дурой оказалась я.       — Прости меня, — выдавливаю я из себя, — я должна была выслушать.       — Значит мир? — вскинув голову, Макс посмотрел на нас.       — Скорее перемирие, — усмехаюсь я, улыбнувшись Лизе. Та коротко кивает.       Мы просидели в кафе около двух часов и постепенно напряжение, которое было между нами в первые минуты., постепенно сошло на нет. Теперь мы, как и раньше, до всего этого безумия с Леонидом, болтали о всякое ерунде. Обсуждали наши курсовые проекты, предстоящую практику.       Летом нас отправляли в музеи на месяц, чтобы мы изучали их устройство и учились проводить экскурсии. Я собиралась пойти в Третьяковку, где мне особенно нравилось. Лиза уезжала в Питер, где жила ее бабушка. Ей разрешили пройти практику в Эрмитаже. Макс… впрочем это же был Макс. Он мог найти себе место практики за пару часов до ее начала.       После посиделок в кафе, я написала Себастьяну что заеду к себе домой и возьму некоторые вещи. Он предложил остаться у него на пару дней, а дальше, как пойдет. Я почти все время была дома, а из своей квартиры ему было проще добираться до офиса. Да и смена обстановки могла пойти мне на пользу. Себастьян ответил, что у него последний клиент а потом он приедет за мной и мы поужинаем где-нибудь.       Лифт снова не работал. Пришлось подниматься пешком и я решила использовать это для проверки почтового ящика. Я заглядывала туда крайне редко, так как коммуналку платила мама по автоплатежу, а желания забирать рекламные каталоги и бесплатные газеты у меня не было. В этот раз я вытащила кипу макулатуры, которую решила посмотреть дома.       Квартира встретила меня пустотой и холодом, хотя батареи были горячие. Я бросила почту на небольшой столик в прихожей, стянула ботинки, куртку и шарф. Так, мне нужно немного вещей, которые могут пригодиться на несколько дней. Еще зубная щетка, немного косметики, уходовые средства. Да и ноутбук, с заметками по курсовой. Я планирую заниматься дома у Себастьяна, пока он будет на работе.       Проходя мимо столика с почтой, я снова смотрю на неровную гору разноцветных бумаг. Не люблю, когда подобные вещи хламяться в квартире. Тут и так куча ненужного. Того, что мне просто лень разбирать или жаль выкидывать. Снова беру стопку в руки, бегло просматривая.       Реклама со скидками в местном супермаркете. Визитка мастера по ремонту стиральных машин. Потом какой-то буклет с предстоящими выборами. Газета, краска от которой остается на руках. И белый конверт. Простой. Почтовый. С парой марок. Бросаю взгляд на адрес отправителя и бумаги разлетаются на полу, как листопад.       Адрес: Санкт-Петербург. Отправитель: Соколов Вадим Олегович. Папа. Тот самый, который не выходил на связь с момента их с мамой развода. Это почти десять лет. И после этого он присылает мне письмо.       Поборов желание порвать его и выбросить не открывая, я опускаюсь на пол и надрываю край. Если это слезливое письмо о том, как ему тяжело, то я точно не выдержу и отправлю все это дело в мусорный бак.       Внутри была открытка. Хорошая акварельная бумага. Плотная. Шершавая. Отец любил использовать такую в работе. На ней изображены лилии. Тонкие линии. Папа так рисовал. Ниже, каллиграфическим почерком: приглашение.       Папа решил жениться? Фыркаю, но открываю приглашение: Уважаемая Александра Вадимовна! Вадим и Светлана приглашают вас на торжество по случаю своего бракосочетания.       Вот же черт. Человек, который бежал от семьи, который оставил свою дочь, решил снова поиграть в брак? Тошнота подкатила к горлу, и я дернула ворот свитера. Он приглашает меня стать свидетельницей того, как вступит в брак с другой женщиной? Это мерзко, как минимум.       Читаю дальше. Дата — середина августа. Красивое время в Питере. Еще ниже — адрес ресторана, который кажется мне знакомым, требуется немного времени, чтобы я смогла вспомнить его. Точно. Мы были там с папой. Это не в самом Санкт-Петербурге, а в Петергофе, среди фонтанов и старинных домов.       С моих пяти лет мы с папой совершали вылазки в Питер. Обычно, когда мама улетала в очередную командировку или на конференцию, так как оба знали, что она не одобрит подобных спонтанных поездок. Во время одной из них папа повел меня в ресторан. Не просто ужин, а настоящий светский прием. Мне было лет восемь, где-то.       — Ты настоящая принцесса, — в воспоминаниях всплыли слова отца, когда он увидел меня в голубом пышном платье, которое мы выбрали с ним в каком-то модном бутике.       Этот ресторан был нашим с ним местом. Невероятно красивым. Обстановка которого позволяла почувствовать себя членом королевской династии во время трапезы. Благодаря этому месту я впервые осознала, что мне интересна история искусств, хотя и была ребенком.       А теперь у него будет свадебный банкет.       В том самом ресторане, куда он водил меня и называл своей принцессой.       Интересно, он выбрал это место специально, чтобы задеть за живое меня или не неосознанно? Хотя нет, я не хочу этого знать. Все равно не собираюсь посещать этот праздник лицемерия.       Я все еще смотрю на лилии. Это определенно работа отца. Кажется, у меня где-то были его рисунки. Встаю на ноги и плетусь в спальню. Практически вырываю из комода ящик и выворачиваю его содержимое на кровать. Фотографии, открытки, пара альбомов для рисования. Все это я забрала из маминой квартиры, когда переехала сюда в восемнадцать.       Я смотрела на все это. На фотографии, где мы были счастливы. Где папа катал на каруселях, где водил на каток, где покупал сладкую вату в небольшой киоске на ярмарке. Он был идеальным папой. Потом мама его прогнала. И я до сих пор не знаю точной причины ее поступка. З      лость снова накрыла меня, подобно лавине. Я раскидала фотографии по кровати и посмотрела на стянутые лентой открытки. У нас с папой была еще одна традиция — он любил рисовать мне открытки сам, а не купить штампованные однотипные на кассе в супермаркете. В его акварельных тиграх, ежиках и белочках всегда чувствовалось что-то особенное.       С рождения и до двенадцати лет у меня накопилось много таких открыток. Вот самая первая. Со смешным карапузом в розовом чепчике, которую папа нарисовал на мое первое день рождения.       — Любимая Сашенька, — как же противно читать это сейчас. Я рву открытку на пополам и удивительно, но от этого становится легче.       — Моя маленькая дочь! — и открытка с крокодилом в праздничном колпаке настигает та же участь, что и открытку с карапузом.       — Папиной принцессе на пятилетие, — я нещадно рву открытку со Скай — героем мультика Щенячий Патруль, который обожала в то время.       Я рву их все. Каждую. Двенадцать на дни рождения, еще двенадцать на новый год и двенадцать на восьмое марта. Тут же были валентинки, которые мы делали вместе с ним, но я так и не подарила их одноклассникам. Я рву их на кусочки и ощущаю, как глаза щиплет от слез.       — Конечно, папа, твоя маленькая девочка! Дочь, которую ты просто предал! — реву я, не в силах сдерживать этот поток, — та, про которую ты забыл на девять лет и теперь приглашаешь на свою чертову свадьбу!       Когда меня отвлекает звонок смартфона, то вся моя комната забросана бумажками. Я порвала открытки и часть фотографий, которые делали особенно больно. Поднимаю смартфон. Себастьян.       — Я у подъезда, — сообщает он коротко. Голос уставший. Еще бы, весь день слушать чужое нытье.       — Поднимись, — прошу я, понимая, что не в силах преодолеть лестничные пролеты самостоятельно.       Он сбрасывает замок и я плетусь к двери, чтобы открыть ему домофонную дверь. Потом снова иду в комнату и даже не пытаюсь убрать весь этот бардак. Вероятно, мне хотелось, чтобы Себастьян увидел все это. Как психолог. Как мужчина. Просто увидел и сказал, что мне с этим делать.       — Ого, а у тебя тут бурная деятельность, — он нервно усмехается, когда видит физическое проявление моего всплеска гнева, — что у тебя случилось, пока меня не было? — интересуется Себастьян, опустив руки на мою талию. — Папа прислал мне приглашение на свою свадьбу, — я сунула ему конверт с открыткой, которую не успела порвать.       Он садится на край кровати, немного сдвинув бумажки в сторону. На пару минут комната погружается в тишину. Я вижу, как он изучает изложенную на бумаге информацию.       — И что ты думаешь? — спокойно спрашивает Себастьян. Порой меня раздражает то, как он себя контролирует. То, как не гневается и не кричит в таких моментах. Интересно, сколько магния нужно выпить для такого результата.       — Я не пойду, — сразу ответила я и он кивнул. Просто, без вопросов и уточнений.       — Это твое право, — заверил он, притянув меня к себе, — хочешь, я помогу тебе тут все прибрать?       Я коротко киваю и сообщаю ему, где можно взять мусорный пакет. Сама же достаю из другого ящика пару пластиковых папок, чтобы сложить фотографии, которые уцелели. Их было много. Папа практиковался не только, как художник, но и как фотограф — устраивал мне фотосессии при каждом удобном случае.       Себастьян собирает в пакет все то, что я успела порвать. Иногда он задерживает внимание на некоторых фрагментах фотографий, но ничего не говорит мне. В стопке альбомов для рисования, где были мои рисунки сделанные во время занятий живописью с отцом, я замечаю то, чего не видела раньше.       — Что там? — с любопытством спросил Себастьян.       — Диск, — я пожала плечами, — просто диск. У меня на ноутбуке даже разъема для него нет, — отмечаю с иронией.       — У меня в кабинете был внешний сидиром, — отметил он, посмотрев на мою находку, — можем попробовать его открыть.