Два берега

      Слава сидит на парапете набережной. Ноги свесил вниз, под ними тёмная гладь воды. Рядом Миша, гремит бутылками.       — Ты пить будешь или любоваться будешь? — Миша протягивает ему стеклянную бутылку, на этикетке которой написано пиво.       Слава берёт. Смотрит на этикетку, потом ставит рядом.       — Не хочу.       — С каких пор?       Слава пожимает плечами. Смотрит на другой берег. Там огни, машины ездят, люди ходят. Обычная жизнь.       — Ты какой-то кислый, — Миша отпивает из своей бутылки. — Случилось что?       — Не знаю.       — Хороший ответ. Исчерпывающий.       Миша ждёт. Слава молчит. Он вообще много молчит в последнее время. Дома молчит, на тренировках молчит, даже с Мишей, с которым можно хоть о чём, — молчит.       — Это из-за того парня? — Миша смотрит в сторону. Делает вид, что не особо интересно. — Из-за Ильи?       Слава дёргается.       — С чего ты взял?       — С того, что ты последние две недели только о нём и думаешь. А сейчас сидишь как в воду опущенный.       Слава трёт лицо ладонью. Шрам над бровью — он всегда его трёт, когда нервничает.       — Мы встретились. С Лизой. Я тебе рассказывал.       — С девочкой той?       — Ага.       — И что?       Слава погружается в воспоминания. Кафе в библиотеке, запах ванили, Лиза в платье с ромашками. И её слова.       «Как бабушка с дедушкой на фотографиях».       И как Илья ответил. Резко, обрубая на полуслове, будто ошпаренный.       — Она спросила, встречаемся ли мы, — говорит Слава. — Ну, в смысле, так спросила, по-детски. А он сказал — мы друзья. И я...       — Что?       — Замолчал. — Слава смотрит на воду. — Просто замолчал. Ничего не сказал. Потом ушёл.       Миша свистит.       — Ну ты даёшь. А чего сказать-то хотел?       — Не знаю. — Слава трёт затылок. — Правду? Что я не знаю, кто мы. Что я хочу быть больше, чем другом. Что я боюсь спугнуть. Что я вообще не понимаю, что со мной происходит.       — Так сказал бы.       — Не смог.       Миша допивает пиво, ставит бутылку рядом.       — Слушай, Слав. Я тебя знаю сколько? Лет десять? Ты всегда такой был. Если что не так — молчишь. А потом думаешь, что надо было сказать. А уже поздно.       — Знаю.       — И чё теперь?       Слава пожимает плечами.       — Не знаю. Жду.       — Чего?       — Чтобы он написал. Или позвонил. Или...       Он не договаривает. Миша понимает.       — А если не напишет?       — Тогда, значит, не судьба, - выдыхает Слава и смотрит на тёмную воду, а сердце замирает от тоски.       Миша рассказывает про работу. Про то, что хочет купить новый ноутбук, чтобы программы тянул. Про девушку, с которой встречается, — новую, третью за полгода. Говорит, что в этот раз всё серьёзно, а сам улыбается криво, и Слава знает: через месяц будет новая. Миша такой.       Слава слушает вполуха. Кивает, когда надо. Смотрит на воду, обдумывая события прошедших дней.       Сзади раздаются шаги.. И гнусавый голос, с приблатнёнными нотками:       — О, смотри, пацаны, какие-то тут расселись. На набережной, блин, проходу нет от таких.       Слава оборачивается.       Трое. Молодые, лет по двадцать. На всех — спортивные штаны, куртки нараспашку, под куртками — или майки, или вообще голой торс. Тот что ближе — лысый, с бычьей шеей, руки спрятаны в карманы, стоит, ногу вперёд выставил. Двое по бокам помельче, но тоже не подарок. У одного на лице написано «я умный», у второго «я злой».       — Чего надо? — Миша встаёт. Голос ровный, но Слава видит — напрягся.       — А чё сразу «надо»? — Лысый подходит ближе. Смотрит на бутылки, на разбросанные чипсы. — Пивко потягиваете, значит. Хорошо сидите. А нам не предлагаете? Не по-пацански как-то.       Миша молчит. Слава молчит.       — Чё, языки проглотили? — подключается второй, тот, что с умным лицом. — Или блатные такие, что с простыми пацанами разговаривать не хотят?       Слава медленно встаёт. Выше лысого на полголовы. Смотрит сверху вниз.       — Отойди, — говорит тихо.       — О-па. — Лысый оборачивается к своим. Ухмыляется. — Слышали? Отойди, говорит. Какой дерзкий нашёлся.       Те ржут. Стоят, ждут.       — Слав, — Миша трогает его за руку. — Пошли отсюда. Нахуй их.       — Уже уходите? — Лысый шагает вперёд, перегораживает дорогу. — А может, останетесь? Потрещим по душам. Че вы такие необщительные? Мы ж культурно подошли.       — Пропусти, — повторяет Слава. Голос всё ещё ровный.       — А если не пропущу?       Лысый толкает его в грудь. Не сильно, скорее для понта. Слава даже не шатается. Стоит как вкопанный.       — Ого, — говорит третий, злой. — Слышь, Лысый, а он крепкий. Может, в секцию ходит?       — В секцию он ходит, — Лысый оглядывает Славу. — По роже видно. Вон шрам, руки битые. Боксёр, что ли?       Слава молчит.       — Чё молчишь? Язык проглотил? — Лысый подходит ближе. Теперь почти вплотную. — Я с тобой разговариваю, петушара.       Миша сжимает пустую бутылку.       — Слышь, боксёр, — подаёт голос умный. — Ты чё такой дерзкий? Тебе жить надоело? Мы ж тебя здесь и закопаем. Никто и не узнает.       — В воду кинем, — добавляет злой. — Рыб кормить.       Слава молчит. В голове раздаётся голос Ивана Петровича: «Не лезь. Не связывайся. Ты спортсмен, а не уличный драчун».       — Пойдём, — шепчет Миша. — Пожалуйста.       Слава делает шаг в сторону. Обходит лысого.       — А ну стой!       Лысый хватает его за плечо. Резко дёргает назад.       Слава разворачивается. Автоматически. Тело знает быстрее, чем голова. Уклон, нырок, встречный. Не бьёт — просто толкает. Корпусом, плечом. Лысый отлетает, спотыкается о парапет, падает на спину.       — Сука! — орёт он. — Бей его, пацаны! Вали уёбка!       Двое бросаются.       Умный заходит слева, пытается ударить. Слава блокирует, уходит, отвечает. Коротко, жёстко. Умный складывается пополам, хрипит.       Злой бьёт с размаху — пропускает, кулак врезается в скулу. Ярко, больно, в глазах темнеет на секунду. Но Слава уже не думает. Тело работает само. Удар, ещё удар. Злой отлетает к парапету, сползает вниз. Лысый поднимается, достаёт что-то из кармана. Перо? Не видно. Но Миша уже рядом — бьёт бутылкой по руке. Бутылка разбивается, Лысый орёт.       — Бежим! — кричит Миша.       Слава не бежит. Стоит, смотрит на них. Тяжело дышит.       Лысый держится за руку, матерится. Помогает своим подняться.       — Ты труп, — шипит он. — Я тебя найду, петух. Ты понял?       — Пошли, — тянет его Миша. — Хватит.       Лысый уводит своих. Те уходят, оглядываясь, матерясь, обещая всё на свете.       Тишина.       Слава стоит. Кровь на костяшках. Своя? Чужая? Не разобрать. Под глазом уже наливается, пульсирует.       — Ты как? — Миша подбегает, осматривает. — Где он тебя? Дай посмотрю.       — Нормально. — Слава трёт скулу. Морщится. — Пошли.       — В травмпункт надо. У тебя рожа как у боксёра после нокаута.       — Дома заживёт.       Они уходят. На набережной остаётся только разбитая бутылка, пара окурков и тёмные пятна на асфальте.       Утром Слава смотрит в зеркало. Под глазом — огромный фингал. Сине-фиолетовый, с жёлтыми краями, расплылся на пол-лица. Глаз заплыл, почти не открывается. Скула опухла.       «Красавец. Прямо мисс мира».       Он умывается. Холодная вода обжигает, но отёк вроде чуть спадает. Трогает скулу — больно. Терпимо. Надо на тренировку. Он одевается, выходит. Всю дорогу думает об Илье. Три дня. Три дня молчания. Ни одного сообщения.       «Он обиделся. Или решил, что я не нужен. Или...»       Мысли путаются. Он заходит в зал.       Иван Петрович стоит у ринга, разговаривает с кем-то. Увидев Славу, замолкает на полуслове. Смотрит. Долго. Потом говорит:       — Подойди.       Слава подходит. Опускает глаза.       — Подними голову.       Поднимает. Иван Петрович смотрит на фингал. Потом в глаза. Потом опять на фингал.       — Где?       — На набережной. Вчера.       — Кто?       — Какие-то. Пристали к нам с Мишей. Лысый, с пацанами.       — И?       Слава молчит.       — Ты полез?       — Они первые.       — Я спросил: ты полез?       — Защищался.       Иван Петрович молчит. Потом говорит тихо, спокойно. От этого спокойствия ещё страшнее:       — Я тебя чему учил?       Слава знает, что будет дальше. Каждое слово — как удар.       — Я тебя учил не драться на улице. Я тебя учил работать в зале, на ринге, по правилам. Я тебя учил, что ты спортсмен, а не уличный боец. Не гопник с района. Не петух, который доказывает, что у него яйца есть.       — Они сами...       — Молчи. — Иван Петрович поднимает руку. — Мне не важно, кто начал. Ты ввязался. Ты получил. И теперь с таким лицом ты на ринг выйти не можешь. Турнир через две недели.       — Я знаю, - Слава сглатывает. В горле ком.       — Знаешь. — Иван Петрович смотрит на него. В глазах усталость. И разочарование. То самое, от которого хочется сквозь землю провалиться. — Иди домой. Пока фингал не сойдёт, в зале не появляйся. Понял?       — Понял.       — Иди.       Слава разворачивается. Идёт к выходу. У дверей останавливается.       — Иван Петрович...       — Что?       — Я не специально. Они к Мише полезли. Я не мог не... Он же... если бы не я...       Тренер молчит. Долго. Потом говорит тихо:       — Иди, Слава. Потом поговорим.       Дома пусто. Мать на работе, Катя на учёбе. Слава сидит на кухне, смотрит в стену. Фингал болит. Голова гудит.       «Иван Петрович прав. Всё испортил. Турнир под вопросом. Тренировки под вопросом. Всё из-за каких-то гопников, которым заняться нечем».       Мысли лезут тяжёлые, липкие.       «Я никому не нужен. Матери нужны деньги. Катьке — чтобы я платил за учёбу. Тренеру — чтобы я выигрывал. А если я не выиграю? Если провалю турнир? Если не смогу? Тогда кто я? Пустое место».       Он трёт лицо. Фингал отзывается болью.       «Пустое место. Никто. Обуза. Лишний рот, который только жрёт и тратит».       Он вспоминает Илью. Как тот смотрел на набережной. Как улыбался. Как сказал: «Я не уйду».       «А сам ушёл. Молчит три дня».       Слава достаёт телефон. Переписка с Ильёй. Последнее сообщение от него — «Споки». Три дня назад.       «Написать? А что писать? Извини, что я тогда замолчал? Извини, что я вообще влез в твою жизнь? Что я...»       Он убирает телефон. Потом достаёт снова.       «Нет. Не буду. Если надо — сам напишет».       Но внутри всё кричит, что не напишет.       

ΩΩΩ

      Вечером звонит Аня. Массажистка из зала.       — Слав, привет. Ты как?       — Нормально.       — Я слышала, что случилось. Иван Петрович рассказал. Ты в порядке?       Слава мнётся.       — Да. Фингал только.       — Я могу посмотреть? Если надо, массаж сделаю, чтобы отёк быстрее сошёл. Или компресс приложить. У меня есть специальная мазь.       — Не надо. Само пройдёт.       — Слав. — Голос у неё мягкий, но настойчивый. — Ты не обязан быть сильным всё время. Иногда можно принимать помощь. От друзей, от знакомых. Это нормально.       Он молчит.       — Ладно, — говорит Аня. — Но если что — я рядом. Правда. Выздоравливай.       — Спасибо.       Кладёт трубку. Смотрит на телефон. Странно. Заботится. Просто так. Ничего не просит взамен.

ΩΩΩ

      На следующий день Слава идёт в ларёк. Надо купить хлеба и молока, мать просила.       Татьяна Владимировна, как всегда, за прилавком. Полная, в фартуке, с добрым лицом. Увидев Славу, всплёскивает руками:       — Ой, Славочка, что с тобой? Кто это тебя так разукрасил?       — Ничего, Татьяна Владимировна. Упал.       — Упал он. — Она смотрит недоверчиво. — Знаю я твои падения. Небось опять за кого-то заступился? Дрался?       Слава молчит.       — Молчишь. — Она вздыхает. — Ладно, не буду лезть. Не маленький уже. Что брать будешь?       — Хлеб, молоко. И если есть пирожок какой...       — Есть. С капустой. Любишь же?       — Люблю.       Она заворачивает пирожок, кладёт в пакет. Потом добавляет ещё один. Старается делать это незаметно. Татьяна Владимировна давно знает Славу, он для неё давно стал как сын. Каждый раз, встречая его, она жалеет, что тот родился у таких родителей.       —Ешь, сил набирайся. А то вон какой худой, одни мышцы.       — Спасибо.       — Слав. — Она смотрит на него поверх очков. — Ты заходи, если что. Поговорить. Или просто так. Я всегда рада. Ты ж у нас почти как родной.       Он кивает. Забирает пакет. Выходит.       На улице солнце. Тепло. Апрель почти кончился.       Слава идёт домой. В голове — Аня, Татьяна Владимировна, Иван Петрович. Все заботятся. Все хотят помочь.       «Почему? Я ничего не сделал, чтобы это заслужить».

ΩΩΩ

      Вечер. Слава лежит на кровати. Телефон в руках.       Он пролистывает сообщения. От Миши: «Как ты? Дошёл нормально?». От Ани: «Если нужна помощь — звони в любое время». От Максима, пацана из зала: Слав, привет! Я сегодня на тренировке Кибера сделал! Ну, почти сделал. Он сказал, что прогресс есть. Спасибо тебе, что учишь. Когда ты вернёшься? Скучаем без тебя, зал какой-то пустой       Слава смотрит на это сообщение. Потом на другие. От матери: «Я задержусь, ужин в холодильнике. Не голодай там». От Кати: «Братик, ты как там? Я тебе пирожные купила, лежи выздоравливай. Если надо чего — скажи».       Десять сообщений. Десять человек, которым он нужен.       Он смотрит на список. Миша, Аня, Максим, мать, Катя, даже Иван Петрович, хотя тот и злится. Все написали. Все спросили.       «Невозможно».       Он трёт глаза. Фингал болит, но это ерунда. Внутри болит сильнее.       «Невозможно, чтобы я не замечал чего-то настолько очевидного».       Он думает об Илье. О том, как тот улыбался в библиотеке. О том, как держал его за руку на набережной. О том, как сказал: «Я не уйду».       «А сам ушёл. Молчит».       Слава открывает переписку. Там непрочитанные сообщения. Десять штук. Отправитель… Илья.

Привет. Как ты?

День просто кошмарный

После очередной практики я всё лучше понимаю фразу «Дети цветы жизни на могилах своих родителей»

Ты где пропал?

Как тренировки?

Слава, напиши хоть что-то

Я волнуюсь

Если я что-то не так сделал — скажи

Пожалуйста, ответь

Ладно, извини. Больше не буду лезть

Слава смотрит на эти сообщения и прикрывает рот рукой. «Илья был первый. Первый, кто мной интересовался. Хоть и не знал, что происходит… А я игнорил. Не видел, или не хотел видеть»       Парень хочет ответить и уже что-то набирает. Стирает. «Трус»       — Ссышь, — говорит он себе вслух. — Просто ссышь.       «Я так и не спросил, когда у него день рождения. Хотя мог. Видимо скоро»       Он убирает телефон. Смотрит в потолок.       «Я не достоин. Ни их заботы, ни его. Ничего. Они все ошибаются. Я пустое место. Я никто. Я только подведу их всех. Обману ожидания. Стану обузой».       Фингал пульсирует болью. В такт сердцу.       «Невозможно. Невозможно, чтобы я не замечал. Чтобы столько людей... А я...»       Он закрывает глаза. В темноте — только мысли. Тяжёлые, липкие, бесконечные.       

ΩΩΩ

      Ночью ему снится Илья. Стоит на другом берегу. Смотрит, улыбается. Слава кричит ему, зовёт. Но Илья не слышит. Или не хочет слышать.       Просыпается Слава в холодном поту.       Телефон молчит.       За окном ни огня. Только фонарь мигает, и где-то далеко лает собака.