СКАМ РОССИЯ

Машина мягко рассекала сумерки, которые в конце апреля уже не казались такими безнадежными, как зимой. Сегодня - первый день мая, и воздух казался густым от предвкушения перемен. Праздники, запах первой зелени и далекое, но уже отчетливое эхо летних каникул. Холод наконец-то сдался, отступил, оставив после себя лишь приятную вечернюю прохладу. Катя чувствовала это кожей - на ней была лишь легкая кофта и жилетка. Никаких тяжелых шарфов, в которых можно задохнуться, никакой колючей шерсти. Но мысль о Нике всё равно заставляла её поежиться. Если бы Вероника снова сорвалась и бежала сейчас по этим улицам без одежды, ей бы всё равно было холодно. Потому что холод, который шел изнутри, не лечится майским теплом. Семейство Смирновых вошло в фойе кинотеатра. Отец, непривычно бодрый и воодушевленный, купил большое ведро попкорна - этот жест казался Кате каким-то неуместным праздником посреди её личного траура. Они заняли свои места в полупустом зале. Катя механически вырубила звук на телефоне, чтобы не злить мать и отца, но оставила его в руке. Она словно инстинктивно чувствовала: тишина последних семи дней вот-вот взорвется. Ники не было в школе неделю. Пять дней абсолютной тишины. Учителя на вопросы одноклассников лишь поджимали губы и отмахивались туманными фразами, а Катя каждый вечер засыпала с телефоном в кулаке, надеясь на чудо. И чудо произошло прямо во время рекламного блока. Экран в руке вспыхнул. Уведомление. Катя мгновенно зашла в чат. Сообщение было длинным. Катя читала его, и буквы начали дрожать, расплываясь в неровные пятна. «Дорогая Катя. Сейчас я нахожусь в месте, где мы впервые поцеловались и думаю о тебе. Совсем скоро наступит 21:21. Есть так много того, чего я бы хотела рассказать тебе, но боюсь это только сильнее напугает тебя, а я этого не хочу. Больше не хочу. Прости пожалуйста, что напугала тебя, я не знаю, как работает мой мозг, поверь, если бы я могла стать кем-то другим, я бы непременно стала бы, но увы, это не в моих силах. Извини за то, что я причинила тебе глубокую боль. Прости, что не сказала о том, что я больна. Я искренне боялась тебя потерять и не хотела повторения той же ситуации, которая произошла с Лёшей. В другой вселенной, в другом месте, мы обязательно вместе навсегда. Помни это, пускай эти мысли успокаивают тебя, раз этого не могу сделать я. Я тебя люблю. Правда люблю». Катя почувствовала, как по залу поплыл густой туман. В горле встал колючий ком, мешающий сделать вдох. Ей казалось, что из помещения внезапно выкачали весь воздух. Как она могла быть такой дурой? Все эти дни она терзала себя мыслями, что Лёша прав, что Матвей ошибается, что никакой любви нет, есть только диагноз. Она думала, что любовь - это про легкость и радость, про цветы и смех. Но сейчас, глядя в этот светящийся экран, она осознала горькую правду: когда ты по-настоящему любишь, ты страдаешь. Это цена. И у тебя есть только два пути: либо ты любишь и разрываешься на части от боли, либо ты находишься в абсолютном порядке, но гниёшь в полном одиночестве. Катя слишком долго была в этом порядке. Слишком много лет она провела в своей клетке, защищенная от мира и эмоций. Но теперь у неё были друзья, был Максим, была Кристина. И может, оно того и стоило. Каждая капля боли стоила этого сообщения. Она начала судорожно ловить ртом воздух. Кристина, сидевшая рядом, тут же почувствовала неладное. Её рука накрыла ладонь Кати, крепко сжимая: - Что с тобой? Эй, Катя, что случилось? - Шепот сестры был тревожным, но тихим - она пыталась не привлекать внимания отца, пока на экране гремела заставка фильма. Катя не ответила. Она провалилась в себя. Начался фильм. Время превратилось в густую, липкую субстанцию - как плавленый сыр на куске хлеба. Кадры сменялись, лица актеров мелькали перед глазами, но смысл ускользал. Время было где-то около 21:13. До неё доносились фразы из динамиков, бившие под дых сильнее, чем удары Лёши: «Грехи-то у меня… как песок морской. Тяжело мне, Господи… Не могу я с этим грузом дышать». Катя впилась ногтями в собственные ладони до крови. «Не могу дышать». Это было не про грех. Это было про неё. Её спасение, её кислород сейчас сидел где-то в пустом доме культуры и ждал 21:21. На экране старец произносил: «Ты думаешь, грех - это когда ты закон нарушила? Нет. Грех - это когда ты сердце своё от бога отвернула. Когда ты за призраками идешь, а о вечном забываешь». Отец рядом едва заметно кивнул. - Правильно говорит. - Читалось в его суровом профиле. А в голове у Кати пульсировало: «Грех ли - любить её? Грех ли хотеть спасти её, даже если весь мир, включая моего отца, назовет это погибелью?» Ей было наплевать. Впервые в жизни страх потери был сильнее страха осуждения. No Masters or Kings When the Ritual begins Она резко поднялась. Кресло под ней громко хлопнуло. Не оборачиваясь на отца и ошарашенную Кристину, Катя быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу. There is no sweeter innocence Than our gentle sin Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда она вырвалась из здания кинотеатра. Катя на ходу переслала сообщение Ники Кристине. Без комментариев. Катя знает, что Кристина поймет, а дальше - сама разберётся. In the madness and soil of that sad earthly scene Она бежала. Легкие горели, колени подкашивались, а бок пронзала острая боль, но она не останавливалась. Перед глазами мелькала фотопленка их жизни: первая встреча, дурацкие рисунки, вкус её губ, запах её духов. Only then I am human Only then I am clean Она добежала до дома культуры за считанные минуты. Взглянула на часы. 21:25. Сердце оборвалось. Опоздала. Ooh-oh. Amen Amen. Amen Не желая верить в провал, Катя бросилась к тому самому окну. Она влезла внутрь, и звук её кед о старый пол эхом разнесся по пустому холлу. Она почти летела вниз по лестнице, мимо рядов кресел, которые в полумраке казались застывшими зрителями драмы. За занавесом было пусто. Декорации «Русалочки» исчезли, осталась лишь одинокая голубая шторка, свисающая со стула - как призрак того дня. - Ника! - Сорвалось с губ, но ответом была лишь тишина. Катя обернулась к стене, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Но тут за спиной послышался шорох. Легкий, едва уловимый звук шагов по дереву сцены. Она обернулась снова. Вероника стояла в тени. Она была здесь. Настоящая. Прошло полтора месяца с их первого спектакля в этом зале, но теперь масок не было. Всё было до жути серьезно. По-взрослому. Ника сменила образ. На ней были обычные джинсы, свитер и кроссовки, но кое-что изменилось безвозвратно. Волосы. Её отросшее каре исчезло, теперь волосы едва достигали ушей, а челка была коротко и непривычно ровно подстрижена. Это делало её лицо более открытым, а карие глаза более бездонными. Она выглядела так, будто отрезала старую версию себя, чтобы иметь силы выжить в новой. Они стояли друг против друга, разделенные парой метров пыльной сцены. Катя видела её заплаканные глаза и понимала: они обе прошли через ад за эти семь дней. Катя сделала шаг, потом ещё один, пока не оказалась прижатой вплотную к ней. Она протянула руки и осторожно, почти благоговейно, взяла лицо Вероники в ладони. Кожа была прохладной. Катя начала целовать её - медленно, запечатлевая каждый миллиметр: лоб, соленые дорожки на щеках, подбородок, скулы. И, наконец, нашла её губы. Это был поцелуй, в котором не было страсти, но было спасение. Катя касалась её так нежно, словно Ника была сделана из тончайшего стекла, готового рассыпаться в любую секунду. - Мы потратили слишком много времени. - Выдохнула Катя ей в губы, чувствуя, как её собственный голос дрожит и хрипит. - Вдруг в другой вселенной мы уже мертвы? Вдруг там мы провели последние минуты, так и не сказав главного? Время утекает, Ник. Оно несется слишком быстро. И я не хочу тратить ни одной секунды, которая у меня осталась, ни на кого другого. Только на тебя. Катя крепко прижала её к себе, зарываясь лицом в её новые, короткие волосы. В этот момент мир за стенами дк - родители, фильм о грехах, школа, сплетни - перестал существовать. Объятия стягивали их раны, сшивали разорванные нити их жизней. Два разбитых сердца в пустом зале заброшенного дома культуры вдруг забились в один такт. Take me to church I'll worship like a dog at the shrine of your lies I'll tell you my sins so you can sharpen your knife Offer me that deathless death Good God, let me give you my life Take me to church I'll worship like a dog at the shrine of your lies I'll tell you my sins so you can sharpen your knife Offer me that deathless death Good God, let me give you my life [Скам Россия]