Формула ненависти. Откат назад

Прошло два дня. Они почти не выходили из номера. Папки с контрактами лежали на столе нетронутые. Алёна смотрела на них за завтраком, за обедом, за ужином. И каждый раз отводила взгляд. Лиза тоже молчала. Не давила, не спрашивала «ну что ты думаешь». Она просто была рядом. Готовила чай, приносила еду, обнимала, когда Алёна замирала у окна слишком надолго. На второй день вечером Алёна наконец взяла одну из папок. Пролистала. Положила обратно. – Там всё, как раньше, – сказала она тихо. – Те же цифры. Те же условия. Те же обязательства. – Я знаю, – ответила Лиза. – У меня то же самое. – Они даже не спросили, хотим ли мы вообще. – Потому что для них это не вопрос. Мы – актив. Товар. Который приносит прибыль. Алёна усмехнулась, но без веселья. – Красиво сказала. – Горькая правда не может быть красивой, – пожала плечами Горе. – Но это не значит, что мы должны соглашаться. – А что тогда? Будем рисовать картины и преподавать английский до конца жизни? Горели посмотрела на неё долгим взглядом. – А что в этом плохого? Алёна не ответила. Подошла к окну, обхватила себя руками. За стеклом догорал ещё один итальянский закат.

×××

Ночью Лиза спала беспокойно. Алёна проснулась от того, что Горе мечется. Не кричит, не стонет, просто слишком часто дышит, ворочается, сжимает край подушки. Алёна хотела разбудить её, но что-то остановило. Она просто лежала рядом, глядя в темноту, слушая чужое тяжёлое дыхание. А Лизе снился сон.

×××

Она стояла на подиуме. Высоко. Очень высоко. Где-то там, внизу, шумели трибуны – японские фанаты размахивали флагами, кричали, хлопали. Солнце светило так ярко, что приходилось щуриться даже сквозь забрало. Она сняла шлем. Волосы упали на плечи, мокрые от пота. В руке – кубок. Тяжёлый, серебряный, с выгравированными буквами. Она не помнила, когда выиграла эту гонку. Не помнила, как сюда попала. Но внутри было горячо – победа, адреналин, счастье. Первое место на подиуме. Она – первая в Японии. Лиза огляделась. Механики хлопали её по спине, кто-то кричал «Горели!», кто-то уже открывал шампанское. Она улыбнулась, подняла кубок выше, чтобы все видели. И тут она его увидела. Он стоял за ограждением. Там, где обычно стоят зрители, но ограждение было низким – просто натянутая лента, как в паддоке. Обычная красная лента, какие вешают, чтобы обозначить границу. Жюль. В красной футболке Ferrari, без формы, просто в джинсах и футболке. Улыбался. Той самой улыбкой – спокойной, чуть хитрой, с лёгким прищуром. Волосы тёмные, небрежно зачёсаны назад. Он стоял и смотрел на неё. Горели замерла. Кубок выпал из рук. Покатился по подиуму, звякнул о край, упал вниз, но она не смотрела. Она смотрела на него. – Жюль? – её голос сорвался. – Жюль! Она не знала, как оказалась за ограждением. Просто прыгнула. Или провалилась сквозь землю – не важно. Она уже бежала к нему, расталкивая людей, которые возникали на её пути и тут же исчезали. – Жюль! Жюль, подожди! Он не уходил. Стоял на том же месте, улыбался, смотрел на неё. И когда Лиза наконец добежала, когда её руки коснулись его плеч – твёрдых, живых, настоящих, – он обнял её. Просто обнял. Как тогда, много лет назад, когда она разбила карт в своей первой серьёзной гонке и рыдала в боксах. – Тихо-тихо, petite tempête, – сказал он по-французски, и голос его был таким же тёплым, каким она его помнила. – Тихо. Я здесь. – Ты умер, – выдохнула Горе в его плечо, и слёзы хлынули сами собой. – Ты умер, Жюль. Я была на похоронах. Я видела гроб. Зачем ты ушёл? – Petite Tempête, – повторил он, поглаживая её по спине. – Я всегда с тобой. Ты же знаешь. Она плакала. Плакала так, как не плакала много лет. С тех самых похорон. С тех пор, как вернулась из Франции в Милан. – Я виновата, – шептала она. – Я должна была быть там. Должна была что-то сделать. Если бы я не ушла из академии, если бы я осталась… – Если бы ты осталась, ты бы разбилась вместе со мной, – мягко сказал Жюль. – Так было нужно. Ты была слишком мала, чтобы умереть. – Я ненавижу это. – Я знаю. Он отстранился, заглянул ей в лицо, вытер слёзы большим пальцем. – Ты выросла. Стала сильной. У тебя есть любимая. Лиза всхлипнула. – Ты видел? – Я всё вижу, – улыбнулся Жюль. – Ты счастлива, Лиза? – Я… не знаю. – Узнаешь. Обещаю. Он сделал шаг назад. Ограждение, которого не было, снова появилось между ними. Люди, толпа, шум – всё вернулось. – Жюль! – крикнула Горе. – Не уходи! Пожалуйста! Он обернулся. Улыбнулся последний раз. – Не грусти, petite tempête. Я в хороших руках. Присмотри за Шарлем, да? Он иногда глупит. И исчез. Лиза проснулась с мокрым лицом.

×××

Она резко проснулась и села на кровати, сжав руками простыню. Дышала тяжело, часто. Сердце колотилось где-то в горле. – Лиз? – Алёна включила ночник. – Что случилось? Горе не ответила. Сидела, глядя перед собой пустыми глазами. Алёна протянула руку, коснулась её плеча – Лиза вздрогнула. – Ты плачешь, – тихо сказала Алёна. – Волчонок, ты плачешь. Лиза моргнула. Провела рукой по лицу – щёки и правда были мокрыми. – Сон, – выдохнула она. – Просто сон. – Какой сон? Горели молчала долго. Минуту. Две. Потом откинулась на подушку, уставилась в потолок. – Мне приснился Жюль. – Кто? – Жюль Бьянки. Алёна нахмурилась, вспоминая. – Пилот Ferrari? Который… – Который разбился в Японии, – закончила Лиза. Голос её звучал ровно, но глухо. – В 2014-м. Алёна молчала, ожидая продолжения. – Я тогда только начинала в Формуле-4, – сказала Лиза. – Мне было только десять. Жюль уже был в Ferrari, тест-пилотом, потом основным составом. Он… он был для меня как старший брат. Мы познакомились, когда я приехала в академию Ferrari. Мне было двенадцать, я ничего не умела, боялась всех, а он подошёл, сел рядом и сказал: «Tu vas y arriver, petite tempête» – «У тебя получится, маленькая буря». Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. – Он был единственным, кто называл меня так. Не «Горели», не «Елизавета». Просто маленькая буря. И каждый раз, когда я падала, проигрывала, хотела всё бросить, он находил меня и говорил эти слова. Tu vas y arriver. – Он был французом? – тихо спросила Алёна. – Да. Из Ниццы. Мы часто говорили по-французски, он учил меня правильному произношению. Смеялся, что моё «merci» звучит как у русского шпиона из дешёвого кино. Горе замолчала. Глаза её снова увлажнились. – А потом была Япония. Я смотрела ту гонку. Прямой эфир. Увидела, как его машина влетела в кран. И… знаешь, это было странно. Я тогда уже знала, что такое аварии. Сама попадала. Но когда это происходит с кем-то, кто был рядом, кто учил тебя держать руль и не бояться дождя… это другое. – Ты была на похоронах? – Да. Мы всей академией ездили. В Ниццу. Было много людей. Много цветов. Я стояла в стороне и не могла плакать. Просто не могла. Смотрела на гроб и думала: «Это неправильно. Он не мог умереть. Это какой-то дурацкий розыгрыш». Она перевернулась на бок, свернулась калачиком, подтянув колени к животу. – А потом я вернулась в Милан. Алёна легла рядом, обняла её со спины, прижалась щекой к её плечу. – Прости, что заставила вспомнить, – шепнула она. – Ты не заставляла, – ответила Лиза. – Мне самой надо было это рассказать. Я никому не рассказывала. Даже своему психологу, когда меня отправляли к нему после аварий. Просто молчала. – А во сне он что сказал? – Сказал, что я счастлива. Спросил, знаю ли я это. Я ответила, что не знаю. А он сказал, что узнаю. И попросил присмотреть за Шарлем. – За Леклером? – Да. Алёна удивилась. – А он тут при чём? Горели помолчала. Потом заговорила снова, медленно, подбирая слова. – После смерти Жюля я долго не могла смотреть на Шарля. Мы тогда ещё не были близки – он был старше, уже в Формуле-2, мы редко пересекались. Но иногда, когда я видела его в паддоке, в форме Ferrari, мне казалось… Она запнулась. – Что? – Что я вижу Жюля. Не из-за того, они были похожи внешне – нет. Но что-то в движениях, в том, как он улыбается, как смотрит на машины… будто кусочек Жюля остался в нём. Или вернулся. Я не знаю, как объяснить. Это звучит безумно. – Не безумно, – тихо сказала Алёна. – Люди так говорят про тех, кого любят. Что они продолжают жить в других. – Может быть, – Лиза вздохнула. – Но я иногда ловлю себя на мысли, что когда Шарль выигрывает, когда он на подиуме – для меня это как будто Жюль тоже выигрывает. Как будто он всё ещё там, в красной машине, и я могу крикнуть ему: «Ты видел? Ты это сделал!» Голос её сорвался. – А потом я вспоминаю, что его нет. И что Шарль – это Шарль. И что я не должна проецировать на него чужие тени. – Ты не виновата в том, что чувствуешь, – сказала Алёна. – Ты просто скучаешь. – Скучаю, – тихо ответила Лиза. – Очень. Они лежали в темноте, обнявшись. Снаружи что-то гудело – то ли машина проехала, то ли ветер завывал в щелях оконных рам. – Волчонок, – позвала Алёна. – М-м? – Твой сон. Что ещё он сказал? – Сказал, чтобы я не грустила. Что он в хороших руках. – Она помолчала. – И что он всегда со мной. – Значит, так и есть, – Алёна поцеловала её в плечо. – Он всегда с тобой. Даже сейчас. Даже здесь. Лиза не ответила. Но дыхание её постепенно выровнялось. Алёна чувствовала спиной, как уходит напряжение из её тела, как расслабляются мышцы. Они уснули под утро, когда за окном уже начало потихоньку подниматься солнце. Руки переплетены, дыхание в унисон. И если Лизе снова что-то снилось, она уже не просыпалась.

×××

Алёна проснулась первая. Лиза ещё спала, свернувшись клубком, уткнувшись носом ей в плечо. Лицо спокойное, без следов вчерашних слёз. Только ресницы чуть влажные. Алёна не стала её будить. Осторожно выбралась из-под одеяла, накинула халат и прошла к окну. На столе всё так же лежали папки с контрактами. На кофейном столике – вчерашние чашки с засохшими кофейными разводами. Она смотрела на эти папки долго. Потом взяла одну – свою – и вышла с ней на балкон. Где-то вдалеке виднелись крыши заводов Ferrari – серые, бетонные, безликие. Но под ними кипела жизнь. Тысячи людей работали, чтобы выпустить на трассу два красных болида, которые будут бороться за чемпионство. Алёна открыла папку. Пробежала глазами по знакомым пунктам. Срок – три года. Зарплата – как и обсуждали. Бонусы за подиумы, за победы, за поул-позиции. Медицинская страховка. Обязательное участие в промо-акциях. Запрет на опасные виды спорта вне трассы. Запрет на публичные высказывания, порочащие честь команды. Запрет на… Она закрыла папку. Слишком много «запретов». Слишком мало «мы рады, что вы вернулись». Гонки – это была её жизнь. С десяти лет. Картинг, формулы, тысячи кругов, сотни ночей в отелях, десятки стран. Она знала, как пахнет гоночный комбинезон после дождливой гонки. Знала, как болит спина после трёх часов в кокпите. Знала, что такое адреналин, когда выходишь на стартовую прямую под красные огни светофора. Но она также знала, что такое лежать в больнице с переломанной рукой и слушать, как врач говорит: «В этом сезоне гонки исключены». И знать, что Лиза проехала мимо. Она не винила её. Давно уже. Но осадок остался. Где-то глубоко, там, куда она старалась не заглядывать. – Ты чего встала так рано? Голос Горе вернул её в реальность. Алёна обернулась. Горели стояла в дверях балкона, заспанная, волосы торчат в разные стороны, на плечи накинут плед. – Не спится, – ответила Алёна. – Из-за контрактов? – Из-за всего. Лиза вышла на балкон, встала рядом. Пледом укутала их обеих. – Холодно, – сказала она, поёжилась. – Пойдём внутрь. – Сейчас. Пять минут. Они стояли молча, глядя, как над городом поднимается солнце. Лучи пробивались сквозь облака, подсвечивая крыши оранжевым. – Лиза, – сказала Алёна. – М-м? – Ты хочешь вернуться? Лиза долго не отвечала. – Не знаю, – наконец сказала она. – Часть меня – хочет. Та часть, которая помнит, как это круто – бороться за поул, выигрывать гонки, стоять на подиуме. Другая часть – нет. Потому что та же самая борьба чуть не убила тебя. Потому что я видела, как ты разбиваешься, и ничего не могла сделать. Потому что я каждый раз, садясь в машину, буду бояться, что с тобой снова что-то случится. Или со мной. И что мы снова окажемся в какой-нибудь больнице, и кто-то будет говорить нам: «В этом сезоне всё кончено». Она перевела дыхание. – Но если я не вернусь – что тогда? Я всю жизнь только и делала, что гоняла. Я не умею ничего другого. Ну, рисовать ещё умею, но это не прокормит меня до конца дней. И я не хочу сидеть у тебя на шее. – Ты никогда не сидела у меня на шее, – возразила Алёна. – А сейчас бы села. Потому что без гонок у меня не будет своих денег. Алёна вздохнула. Она понимала. Сама через это проходила. – Может, не надо решать всё сразу? – предложила она. – Мы можем согласиться, но взять паузу. Не на сезон, а на несколько гонок. Посмотреть, как пойдёт. Если будет тяжело – уйдём. Если нет – останемся. – Ты думаешь, они согласятся? – Мы – их актив, как ты выразилась. Им выгоднее иметь нас полу-активными, чем не иметь вообще. Тем более после всей той шумихи в прессе. Наш возвращение – это миллионы просмотров, продажи мерча, билеты на этапы. – Цинично, – усмехнулась Горе. Они ещё постояли немного, потом вернулись в номер. Алёна заварила кофе – растворимый, потому что возиться с туркой было лень. Лиза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку. – Знаешь, что сказал Жюль перед смертью? – вдруг спросила она. Алёна обернулась. – Его последние слова. Не перед самой смертью, а… за несколько дней до гонки. Мы разговаривали по телефону. Он был в хорошем настроении, смеялся, рассказывал, как они с Шарлем дурачились в боксах. А потом сказал: «Petite Tempête, главное – не бояться. Если боишься, ты уже проиграл». Она замолчала. – Я не хочу проигрывать, – добавила она тихо. – Ни ему. Ни тебе. Ни себе. Алёна подошла, села рядом. – Тогда не бойся, — сказала она. – Мы справимся. – Откуда такая уверенность? – Потому что мы уже справлялись. И не раз. Лиза посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула. – Ладно. Давай позвоним им сегодня. Скажем, что согласны, но на наших условиях. – Каких? – Мы сами решаем, когда выходить на трассу. Никаких обязательных этапов. Если чувствуем, что не готовы – не едем. И точка. – Они не согласятся. – А мы не согласимся на меньшее, – твёрдо сказала Лиза. Алёна улыбнулась. – Хорошо, – сказала Алёна. – Звоним.

×××

Разговор был долгим. Максим сначала пытался отговаривать – «вы не можете ставить такие условия, это не профессионально, команды не пойдут на это». Потом, когда понял, что они не отступят, вздохнул и сказал: «Я передам». Представители Ferrari и Red Bull перезвонили через час. Говорили сухо, официально. Синьор Бьянки сказал, что условия «необычные», но в целом «обсуждаемые». Представитель Red Bull был жёстче – спросил, не собираются ли они «саботировать сезон». Лиза ответила спокойно: – Мы собираемся вернуться. Но в своём темпе. Если вам нужны только победы любой ценой – ищите других пилотов. Если вам нужны мы – принимайте наши условия. Пауза. Потом голос Синьора Бьянки: – Мы подумаем. Ответ дадим завтра. Вечером они заказали пиццу – ту самую, из той маленькой пиццерии, где их узнал хозяин. Ели молча, сидя на полу, прислонившись к кровати. – Как думаешь, что они решат? – спросила Алёна. – Куда они денутся, – сказала Лиза, жуя. – Самоуверенность – твоё второе имя. – Реализм – третье. Алёна рассмеялась. – Ты вчера говорила про страх, а сегодня уже строишь из себя железную леди. – Это называется «утром одно, вечером другое», – философски заметила Горе. – И вообще, я могу бояться и одновременно быть уверенной. Это не исключает друг друга. – Сложный ты человек, Горенская. – А ты думала. Они доели пиццу, вымыли руки и снова легли в кровать. За окном темнело. Где-то далеко слышались звуки города – редкие машины, чьи-то голоса, собачий лай. – Алёна, – позвала Лиза. – М-м? – А ты боишься? – Чего именно? – Возвращения. Трассы. Скорости. Всего этого. Алёна помолчала. – Боюсь, – призналась она. – Боюсь, что рука не выдержит. Боюсь, что в первой же гонке попаду в аварию. Боюсь, что ты опять будешь смотреть, как я лежу в отбойнике. И что в этот раз всё может быть серьёзнее. – Не будет. – Откуда знаешь? – Не знаю. Но не будет. Алёна усмехнулась. – Ты тоже не умеешь врать. – Я умею, – возразила Лиза. – Просто тебе – не вру. Они замолчали. В тишине было слышно, как дышит Алёна, как бьётся её сердце. – взяла её за руку, переплела пальцы. – Если станет страшно на трассе, – сказала она, – посмотри в зеркало. Я буду там. Сразу за тобой. – Или передо мной. – Или перед, – согласилась Лиза. – Не важно. Главное – я буду рядом. Алёна повернула голову, посмотрела на неё. В свете ночника лицо Горе казалось мягким, почти детским. – Знаешь, – сказала Алёна, – я бы, наверное, не согласилась, если бы не ты. – На гонки? – На всё. Если бы ты не была рядом, я бы, наверное, просто… сдалась. Уехала в Москву, преподавала английский, рисовала бы по вечерам, и всё. А так… есть ради чего бороться. Лиза придвинулась ближе, поцеловала её в уголок губ. – Ты всегда была ради чего бороться. Просто раньше ты боролась сама с собой. А теперь – со мной заодно. Они уснули под утро, когда за окном уже начало сереть. Руки переплетены, дыхание в унисон. Завтра им предстоял ещё один разговор – с командами, с менеджерами, с миром, который ждал их возвращения. Но сегодня они просто были вместе. И этого пока хватало.