Статика.

Неделя после того утра тянулась бесконечно, но при этом пролетела как один день – парадокс, который Кавех не мог объяснить, даже если бы очень захотел. Они общались так же, как и до всего этого. Рабочие вопросы в мессенджере, короткие созвоны по проекту, сухие «принято» и «хорошо». Хайтам писал «доброе утро» ровно в восемь, Кавех отвечал «привет» где-то между кофе и первой сигаретой. Всё было… обычно. Слишком обычно. Кавех ловил себя на том, что перечитывает их переписку по несколько раз, пытаясь уловить между строк то, чего там не было. Какой-то намёк, какую-то трещину в этом идеально ровном фасаде. Но Хайтам был непроницаем, как всегда. «Расчёты по зоне F готовы. Посмотри». «Принято. Завтра созвонимся». «Хорошего вечера». «И тебе». Ничего личного. Никаких «как ты» или «думал о тебе». Просто работа. Просто жизнь. Просто они. Кавех злился на себя за то, что ждёт этих сообщений. За то, что проверяет телефон каждые полчаса. За то, что внутри, где-то под рёбрами, живёт это дурацкое, тягучее ожидание, которое не проходит даже после того, как он перестал пить и начал нормально спать. Работа шла своим чередом. Заказчица из центра снова звонила, снова что-то меняла, снова требовала невозможного. Кавех ругался, переделывал, снова ругался. Тигнари писал в общем чате, звал в гости, Кавех отнекивался – занят, работа, потом. Он не был готов видеть никого. Особенно – их с Хайтамом вместе в одной комнате. Среда. Четверг. Пятница. В пятницу вечером Кавех сидел в машине после встречи с заказчиком и смотрел на темнеющее небо. Встреча вымотала его до предела – заказчик был из тех, кто не знает, чего хочет, но требует, чтобы ему дали это прямо сейчас. Кавех полтора часа выслушивал противоречивые пожелания, кивал, записывал, обещал подумать. Теперь он сидел в машине, глядя на огни загорающегося города, и чувствовал, как внутри поднимается это знакомое, тягучее желание – заехать в бар, заказать виски, утопить день в алкоголе. Пальцы сами потянулись к ключу зажигания. Но не повернули. Он сидел, смотрел на свои руки, на руль, на приборную панель. И вдруг понял, что не хочет в бар. Не хочет виски. Не хочет топить этот день в алкоголе. Он хочет к Хайтаму. Эта мысль ударила под дых, как боксёрский апперкот. Кавех выдохнул, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. – С ума сошёл, – сказал он вслух. – Ты совсем с ума сошёл. Но внутри уже всё решилось. Он достал телефон. Открыл чат с Хайтамом. Посмотрел на последнее сообщение – вчерашнее, про расчёты по зоне F. Пальцы зависли над экраном. Что писать? «Привет, я тут подумал, может, заеду?» Слишком странно. «Я хочу тебя увидеть» – слишком откровенно. «Ты занят?» – слишком банально. Он напечатал:

«Я сейчас в центре. Можно заехать?»

Посмотрел на сообщение. Стереть? Отправить? Отправил. И сразу пожалел. Сердце забилось где-то в горле. Кавех смотрел на экран, на одну галочку, на две, на статус «прочитано». Хайтам прочитал. Молчит. – Ну давай, – прошептал Кавех. – Скажи что-нибудь. Откажи. Скажи, что занят. Что не хочешь. Что… Телефон завибрировал. «Жду». Одно слово. Короткое. Ровное. Без вопросительной интонации. Без восклицательных знаков. Просто «жду». Кавех выдохнул. Выдохнул так, будто не дышал последние минуты.

«Буду через час»,

Напечатал он. «Хорошо». После отложил телефон и завёл машину. – – – Дома он влетел, как ураган. Скинул куртку прямо на пол в прихожей, прошёл в ванную, включил воду. Горячую, почти обжигающую. Стоя под душем, он закрыл глаза и пытался унять дрожь. Не ту, от холода, а другую – внутреннюю, нервную, которая поселилась где-то под рёбрами с момента, как он отправил то сообщение. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди. Он смывал с себя этот день – усталость, злость, раздражение. Смывал страх, сомнения, эту дурацкую неуверенность, которая всегда появлялась, когда дело касалось Хайтама. Он знал, куда едет. Знал, что может случиться. Знал, что этот «контракт», о котором они говорили утром, висит между ними, как дамоклов меч. И, чёрт возьми, он хотел этого. Выйдя из душа, он долго смотрел на себя в зеркало. Из запотевшего стекла на него глядел человек с раскрасневшейся кожей, мокрыми волосами и странным блеском в глазах. – Ты точно решил? – спросил он у отражения. Отражение не ответило. Но оно знало. Кавех одевался тщательнее, чем обычно. Не вычурно, нет – просто хотелось выглядеть хорошо. Свежая рубашка – та самая, тёмно-синяя, которую он надевал всего пару раз. Чистые джинсы. Кеды, конечно, кеды – другую обувь он принципиально не носил. Побрызгался одеколоном – тем самым, который Лайла подарила когда-то. Чуть-чуть, чтобы не переборщить. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. И вышел из квартиры, попутно успокаивая себя что всё будет хорошо. – – – Дорога до Фогги-Боттом заняла ровно двадцать три минуты. Кавех знал это, потому что считал каждую секунду. Красные светофоры бесили, пустые улицы радовали, сердце колотилось так, что заглушало радио. Он припарковался у знакомого дома, постоял минуту в машине, глядя на светящиеся окна двадцать первого этажа. Хайтам был там. Ждал. – Ну, – сказал Кавех. – Второй раз. Не последний? Посмотрим. Лифт снова ехал слишком медленно. Кавех смотрел на своё отражение в зеркальных стенах – взбудораженное, но собранное. Не такое, как в прошлый раз. Не пьяное, не разбитое, не плачущее. Он был трезв. Он был готов. Он был здесь. Двадцать первый этаж. Двери открылись. Коридор. Мягкий ковролин, приглушённый свет, тишина. И дверь. Знакомая, обитая деревом, с медной табличкой. Кавех нажал на звонок. Дверь открылась почти сразу – будто Хайтам стоял за ней и ждал. Он был в домашнем – мягкие штаны, простая футболка, волосы чуть влажные, будто тоже только из душа. Спокойный, как всегда. Но в глазах – что-то, чего Кавех не видел раньше. Не ожидание. Не терпение. Что-то другое. – Привет, – сказал Кавех. – Привет, – ответил Хайтам. И отступил в сторону. – Заходи. Кавех переступил порог. В прихожей пахло деревом и чистотой – как всегда. Он снял куртку, повесил на крючок – единственный свободный. Как всегда. – Проходи в гостиную, – сказал Хайтам. – Вино будешь? Кавех поднял бровь. – Вино? Ты предлагаешь мне вино? – Я видел что ты приехал на такси. – Ощущение будто бы ты следишь за мной. – с хитрым прищуром сказал Кавех. – Тебе кажется. Кавех усмехнулся. – Тогда да. Вино буду. Хайтам кивнул и ушёл на кухню. Кавех прошёл в гостиную, сел на диван. Тот самый диван, где всё началось. Где они сидели в новогоднюю ночь. Где он плакал. Теперь он сидел трезвый, спокойный и ждал, когда Хайтам принесёт ему вино. – Красное, сухое, – Хайтам появился с двумя бокалами и бутылкой. – Должно понравиться. – Ты эксперт по вину? – Я эксперт по всему, что требует анализа. Кавех фыркнул. – Скромность – не твоя сильная сторона. – Знаю. Хайтам сел на диван. Рядом. Достаточно близко, чтобы Кавех чувствовал тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы это не было навязчиво. Разлил вино по бокалам, протянул один Кавеху. – За что пьём? – Не знаю. Ты предлагай. Хайтам задумался на секунду. – За новые начала? – Банально. – За то, что ты здесь. Кавех посмотрел на него. В глазах Хайтама – ни тени иронии. – Уже лучше, – сказал Кавех. Они чокнулись. Кавех сделал глоток – вино было тёплым, бархатистым, с лёгкой терпкостью. Действительно хорошее. Они пили молча. На улице уже темнело, и Кавех невзначай глянул на часы, половина восьмого. – Фильм хочешь посмотреть? – спросил Хайтам. – Что? – Фильм. Я включу. Можно просто сидеть. Кавех посмотрел на него. Хайтам предлагал смотреть фильм. Вместе. На диване. – И что за фильм? – Что-нибудь нейтральное. Без драм. Без экшена. Просто фон. Кавех усмехнулся. – Ты и фон умеешь выбирать? – Я умею всё. Хайтам взял пульт, включил телевизор. На экране появилось что-то старое, чёрно-белое – итальянское, кажется. Медленное, тягучее, с долгими паузами и крупными планами. – Что это? – спросил Кавех. – Антониони. «Ночь». – О чём? – О людях, которые не могут говорить друг с другом. Кавех посмотрел на него. – Издеваешься? – Нет. Просто показалось подходящим. Кавех покачал головой, но спорить не стал. Они сидели на диване, пили вино, смотрели чёрно-белое кино о людях, которые не могут говорить друг с другом. Ирония судьбы. – – – Фильм тянулся медленно, как густой мёд. Кавех не понимал, о чём там говорят – итальянский с субтитрами, но он не вчитывался. Он чувствовал. Рядом сидел Хайтам. Близко. Очень близко. Кавех чувствовал его дыхание, его запах, тепло его тела. Вино делало своё дело – расслабляло, снимало барьеры, делало мир мягче. Он не знал, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, час. Фильм на экране всё шёл, но Кавех уже не видел кадров. Он чувствовал только одно – руку. Рука Хайтама лежала на его колене. Это случилось так естественно, так непринуждённо, что Кавех не сразу понял, что произошло. Просто вдруг почувствовал тепло – тяжёлое, уверенное, твёрдое. Хайтам не смотрел на него. Смотрел на экран. Но рука его лежала на колене Кавеха, и это было… всё. Кавех замер. Дыхание перехватило. Пальцы Хайтама чуть сдвинулись – погладили выпуклость коленной чашечки, медленно, лениво, будто изучая. Потом поднялись выше. По бедру. Сжали. Кавех выдохнул. Тихо, почти беззвучно. Рука снова опустилась вниз, повторила круг – колено, бедро, сжатие. Ритмично, спокойно, уверенно. У Кавеха внутри всё горело. Он чувствовал, как пульс участился, как дыхание стало тяжёлым, как мир сузился до одной точки – до этой руки, до этих пальцев, до этого прикосновения. Хайтам смотрел на экран, но краем глаза видел, как Кавех сжимает подлокотник дивана. Как его пальцы белеют от напряжения. Как он облизывает губы. – Хайтам, – выдохнул Кавех. – М? – Ты… – Я. Хайтам поднял вторую руку, положил на талию Кавеха. Чувствуя, как тот вздрагивает от неожиданности. Чувствуя тепло его тела даже через ткань рубашки. И притянул к себе. Кавех подался навстречу – почти незаметно, но Хайтам почувствовал это движение. И впустил его в своё пространство. Теперь они сидели вплотную. Бедро к бедру. Плечо к плечу. Рука Хайтама продолжала гладить ногу Кавеха, но теперь он позволял себе больше. Выше. Смелее. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра – туда, где кожа была тоньше, чувствительнее. Кавех выдохнул – громко, прерывисто. Хайтам сжал. Медленно, сильно, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Кавех откинул голову на спинку дивана. Закрыл глаза. Его грудь вздымалась, губы были приоткрыты. – Хорошо? Кавех не ответил сразу, ему понадобилось около двадцати секунд чтобы понять – действительно ли Хайтам спросил это, или ему просто почудилось. – Да. – на выдохе произнёс он. Хайтам не ответил. Он медленно, очень медленно, сдвинул пальцы правой руки выше – к краю рубашки, заправленной в джинсы. К границе, за которой начиналась кожа. Кавех замер. Перестал дышать. Хайтам выждал секунду. Две. Три. Никакого сопротивления. Тогда он позволил пальцам скользнуть под ткань. Кожа Кавеха была горячей. Обжигающе горячей. Хайтам почувствовал, как под его пальцами пробежала дрожь – мелкая, почти незаметная, но он ощутил её каждой клеткой своего тела. Пальцы Хайтама двигались медленно, изучающе. Он проводил по талии, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу, каждую линию. Кожа под его прикосновениями покрывалась мурашками – он видел это, даже в полумраке, даже не глядя прямо. Левая рука продолжала своё движение по бедру Кавеха – медленное, ритмичное, почти гипнотическое. Вверх, к внутренней стороне, где ткань джинсов натягивалась туже. Сжатие. Вниз. Снова вверх. Правая рука исследовала его талию, бока, выступающие косточки таза. Кавех вздрагивал от каждого прикосновения, и каждый его вздох отдавался в теле Хайтама электрическим разрядом. Хайтам медленно убрал руку с бедра. Кавех дёрнулся – может, от неожиданности, может, от потери контакта. Он поднёс обе руки к его рубашке. К маленьким пуговицам. Пальцы слегка дрожали – впервые за долгое время. Первая пуговица поддалась легко. Вторая – тоже. Третья. С каждым расстёгнутым сантиметром открывалась кожа Кавеха. Бледная, гладкая, покрытая лёгкой испариной. Хайтам видел, как вздымается его грудь, как бьётся пульс на шее, как напрягаются мышцы живота. Он отодвинул края рубашки в стороны, открывая его полностью. И замер. Кавех был прекрасен. Хайтам наклонился. Медленно, очень медленно. И поцеловал его шею. Кожа под губами была горячей, солоноватой, дрожащей. Хайтам чувствовал, как бьётся его пульс – часто, сильно, почти бешено. Он провёл губами вверх, к мочке уха, потом вниз, к ключице, оставляя за собой дорожку из мурашек. Кавех выдохнул – длинно, прерывисто. Его руки вцепились в подушку дивана. Хайтам продолжал. Губы, язык, лёгкие укусы – он исследовал его шею, как картограф исследует новые земли. Его руки тоже не бездействовали. Одна гладила живот – медленно, широкими движениями. Вторая скользнула выше, к груди. К соску. Он коснулся его едва-едва – подушечкой пальца, почти невесомо. Кавех выгнулся. Звук, который вырвался из его горла, был неожиданно громким – не крик, нет, но что-то среднее между стоном и всхлипом. Хайтам замер на секунду, но не остановился. Он продолжил. Палец обводил сосок медленными кругами, чувствуя, как тот твердеет под прикосновением. Кавех дышал всё чаще, всё тяжелее. Его грудь вздымалась, мышцы живота напрягались, пальцы впивались в подушку. И вдруг он поднёс руку ко рту. Хайтам увидел, как его зубы впились в тыльную сторону ладони – сильно, до боли, до побелевших костяшек. Чтобы заглушить звуки, которые рвались наружу. Хайтам продолжил. Медленнее. Нежнее. Настойчивее. Рука скользнула ниже, к поясу джинсов. Провела по краю, дразня, обещая. Но не зашла внутрь. Ещё нет. Вторая рука продолжала ласкать грудь, живот, бока. Губы целовали шею, подбородок, уголок губ. Кавех застонал громче. Прикусил руку сильнее. На коже остались следы зубов. Хайтам видел это. Чувствовал это. Жил этим. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела – напряжение, повисшее в воздухе, дрожь, пробегавшую по коже Кавеха, и то, как под тканью джинсов угадывалось нечто, что невозможно было игнорировать. Твердость, упиравшаяся в ширинку. Кавех сжался – всего на мгновение, но Хайтам заметил. Легкий румянец, поползший от шеи к щекам, то, как он отвернул лицо, будто пытаясь спрятаться. Смущение, такое непривычное на этом обычно самоуверенном лице. Хайтам не сказал ни слова. Он просто продолжил. Пальцы скользили по животу, очерчивая каждый мускул, каждую впадинку. Они двигались медленно, почти лениво, дразняще близко к границе джинсов, но не пересекая её. Кавех выдохнул – то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Хайтам наклонился ниже. Губы коснулись груди – сначала правой, потом левой, прокладывая влажную дорожку. Он чувствовал, как под языком твердеет сосок, как Кавех вздрагивает всем телом. Он взял сосок в рот. Медленно. Нежно. Втягивая в себя, обводя языком, посасывая – так, что Кавех выгнулся дугой, вцепившись свободной рукой в его волосы. Пальцы вплелись в пряди, сжали, дёрнули – резко, почти больно. Хайтам почувствовал, как его голову оттягивают назад, заставляя отпустить. – Слишком... – выдохнул Кавех. Голос сел, сорвался. Хайтам посмотрел на него. Запрокинутая голова, закрытые глаза, раскрытые губы, грудь, вздымающаяся так часто, что казалось, ещё немного – и сердце не выдержит. И снова наклонился. Взял тот же сосок в рот. Снова. Так же медленно. Так же нежно. Не давая привыкнуть, не давая отдышаться. Пальцы Кавеха снова вцепились в его волосы – но на этот раз не отталкивали, а сжимали, притягивая ближе. Дышать становилось всё труднее – Кавеху, не ему. Он оторвался от груди лишь для того, чтобы прошептать: – Хочу видеть тебя. И потянул край джинсов вниз. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Ткань сползала, открывая выступающие косточки таза, гладкую кожу живота, дорожку волос, уходящую ниже. Кавех замер. Перестал дышать. Хайтам не торопился. Он исследовал взглядом каждый открывшийся участок – бледную кожу, тонкую линию, где начиналось бедро, выступающий край тазовой кости, который хотелось лизнуть. Он лизнул. Провёл языком по косточке – медленно, влажно, чувствуя, как Кавех вздрагивает, как его пальцы впиваются в подушку. Джинсы сползли ещё ниже. Ещё. Открывая бёдра, колени, икры. Хайтам не касался того места, которое так явно стремилось наружу. Он обходил его стороной, дразня, мучая, заставляя Кавеха извиваться на диване. – Хайтам… – выдохнул Кавех. Имя прозвучало как молитва, как проклятие, как единственное слово, имеющее смысл. – Я здесь. Голос Хайтама был ровным, спокойным, но внутри у него самого всё горело. Видеть Кавеха таким – раскрасневшимся, дрожащим, полностью открытым – было почти непереносимо. Хотелось наброситься, взять, вжать в диван. Но он сдерживал себя. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра. Медленно, почти невесомо. Кожа там была нежной, тонкой, и Кавех дёрнулся так, будто его ударило током. Хайтам провёл снова. Теперь чуть выше. Останавливаясь в миллиметре от цели. И снова вниз. Кавех вскрикнул – громко, уже не сдерживаясь. Его руки вцепились в волосы Хайтама, притягивая ближе, требую большего. Но Хайтам не поддавался. Он двигался в своём ритме – медленном, мучительном, невыносимом. Он целовал его бёдра – внутреннюю сторону, внешнюю, сгиб, где нога переходит в таз. Он кусал – легко, почти невесомо. Он гладил – широкими движениями, от колена до паха и обратно. Кавех извивался под ним, как на медленном огне. Его грудь вздымалась, живот ходил ходуном, губы были прикушены до крови. Он уже не пытался сдерживать звуки – стоны, всхлипы, рваное дыхание наполняли комнату, смешиваясь с итальянской речью из телевизора. – Хайтам… пожалуйста… – Что «пожалуйста»? – Я не могу… больше… – Можешь. И Хайтам снова провёл рукой по бедру, заставляя его выгнуться. Он видел, как Кавех на грани. Как его тело напряжено до предела, как мышцы дрожат, как пульс бьётся в каждой вене. Ещё немного – и он сломается. Кончик пальца Хайтама коснулся влажной ткани в том месте, где нижнее белье уже не скрывало, а лишь подчёркивало то, что рвалось наружу. Легко. Почти невесомо. Так, что Кавех дёрнулся всем телом, выгнулся навстречу, и из его горла вырвался звук — не стон, нет, что-то среднее между всхлипом и мольбой. Хайтам убрал руку. Кавех замер. Растерянно. Почти обиженно. Но Хайтам снова коснулся – тем же пальцем, тем же лёгким, дразнящим движением. Провёл по влажной ткани, чувствуя жар, исходящий оттуда, чувствуя, как под его пальцем дёргается, пульсирует, живёт. Снова убрал руку. Кавех застонал – громко, уже не сдерживаясь. Его пальцы вцепились в подушку, побелели костяшки. Грудь вздымалась так часто, что казалось, ещё немного – и лёгкие не выдержат. Хайтам наклонился. Медленно, очень медленно. Губы коснулись соска – того самого, который уже был искусан, заласкан, доведён до предела чувствительности. И когда Кавех выдохнул в ожидании нового прикосновения к паху, Хайтам взял сосок в рот. Кавех сдался Это было неожиданно – для него самого, наверное, даже больше, чем для Хайтама. Тело выгнулось дугой, голова запрокинулась, из горла вырвался крик – громкий, почти испуганный, сдавленный собственной ладонью, которую Кавех вовремя прикусил. Спазмы прокатились по телу волнами, заставляя мышцы сокращаться, дёргаться, жить своей отдельной жизнью. Хайтам видел это. Каждую секунду. Каждую дрожь. Каждый мускул. Край нижнего белья потемнел, пропитался тем, что выплеснулось наружу, не в силах сдерживаться. Кавех лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами, и, кажется, даже не понимал, где находится. Мир для него сузился до точки – до того места, где только что взорвалась звезда. Хайтам смотрел на него и чувствовал, как внутри него самого что-то плавится. Не от похоти – от красоты момента. От того, что этот человек, такой сильный, такой яркий, такой невозможный, лежит сейчас перед ним полностью разбитый, полностью открытый, полностью его. – Знаешь, – сказал он тихо. Голос звучал ровно, но в нём появилась новая интонация – тягучая, почти ленивая, с лёгкой хрипотцой, которой Кавех никогда не слышал. – Есть в этом что-то невероятно красивое. В том, как твоё тело не выдержало ожидания. Как оно сдалось раньше, чем ты сам позволил. Как эта ткань впитала то, что ты так долго сдерживал. Я мог бы смотреть на это вечность. Кавех открыл глаза. Посмотрел на него мутным, ещё не пришедшим в себя взглядом. – Издеваешься? – Никогда. – Ты просто сидишь и смотришь? – Я смотрю. И думаю. – О чём? – О том, что будет дальше. Кавех сглотнул. Попытался сесть, но Хайтам мягко, но настойчиво удержал его за плечо. – Лежи. – Я не могу… мне надо… – Ничего тебе не надо. Только лежать и чувствовать. Кавех закрыл глаза. Подчинился. Хайтам провёл пальцем по его груди – от ключицы до живота, оставляя за собой дорожку мурашек. Медленно. Лениво. Без спешки. – Хайтам.. – М? – Ты будешь продолжать? – А ты хочешь? Кавех не ответил. Только выдохнул – длинно, прерывисто, будто пытался сдуть с губ тот самый ответ. Хайтам улыбнулся уголками губ. – Я подумал, – сказал он, – что мы могли бы сделать паузу. – Что? – Фильм ещё не закончился. Осталось минут десять. Кавех открыл глаза. В них было такое искреннее, такое детское недоумение, что Хайтаму захотелось рассмеяться. – Ты что серьёзно? – А ты как думаешь? – Ты хочешь смотреть фильм? Сейчас? – Я хочу посмотреть, сможешь ли ты продержаться эти десять минут. Без моих рук. Без моих губ. Просто лежать и вспоминать ощущения. Кавех смотрел на него, и в его глазах боролись возмущение, неверие и азарт. – Ты ненормальный. – Возможно. – Это очень жестоко по отношению ко мне. – Это интересно. Кавех закусил губу. Посмотрел на экран, где всё ещё шёл чёрно-белый фильм. Потом снова на Хайтама. – Десять минут? – Десять минут. – И если я не выдержу? – Вот как раз и проверим. Кавех усмехнулся – нервно, сбивчиво. – Ты чудовище. Хайтам откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. Смотрел на экран. Спокойный, расслабленный, идеально контролирующий себя. Кавех лежал рядом. Дышал тяжело, часто. Его тело всё ещё помнило. Всё ещё жило. Минута. Две. Три. Хайтам не смотрел на него, но чувствовал каждое движение. Каждую дрожь. Каждый вздох. – Хайтам, – выдохнул Кавех. – Что? – Я не могу. – Можешь. – Это нечестно. – Жизнь вообще нечестная штука. – Ты ведь специально. – Конечно. Кавех застонал – глухо, в подушку. Хайтам улыбнулся и продолжил смотреть фильм. Он знал, что Кавех не выдержит. Знал, что его тело, разбуженное, разогретое, доведённое до предела, будет требовать продолжения. Знал, что воспоминания о прикосновениях будут жечь сильнее, чем сами прикосновения. И ему было интересно. Он посмотрел на часы. Семь минут. – Держись, – сказал он тихо. – Осталось немного. Кавех зарылся лицом в подушку. А Хайтам смотрел на экран. Ждал. Сидел, откинувшись на спинку дивана, сложив руки на груди, и наблюдал. Это было зрелище, ради которого стоило ждать семь лет. Кавех лежал рядом – на том же диване, в нескольких сантиметрах, но теперь между ними была невидимая стена из воздуха и тишины. Хайтам не прикасался к нему. Не говорил ни слова. Просто смотрел на экран. Но краем глаза, периферийным зрением, каждым нервным окончанием он чувствовал Кавеха. Тот не мог лежать спокойно. Его грудь вздымалась слишком часто, слишком глубоко. Губы, прикушенные до белизны, то открывались в беззвучном вздохе, то сжимались в тонкую линию. Пальцы впивались в подушку, разжимались, снова впивались – ритм, который невозможно было контролировать. Хайтам видел, как по его телу пробегает дрожь. Мелкая, почти незаметная, но стоило присмотреться – и становилось ясно: каждая клетка Кавеха живёт сейчас только одним – ожиданием. Воспоминанием. Жаром, который не угасал, а только разгорался сильнее от вынужденного бездействия. Кавех дышал так, будто бежал марафон. Его кожа покрылась лёгкой испариной, блестела в свете телевизора, делая его почти нереальным. Но самым прекрасным были его ноги. Хайтам перевёл взгляд ниже. Туда, где джинсы, спущенные до колен, открывали длинные линии бёдер. И там, на внутренней стороне, где кожа особенно нежна, особенно чувствительна, – там началась дрожь. Сначала лёгкая, едва заметная вибрация мышц. Потом – более явная, захватывающая всю ногу. Колени Кавеха мелко подрагивали, выдавая то, что он пытался скрыть всем остальным телом. Дрожь была настолько сильной, что казалось – ещё немного, и она перекинется на всё тело, заставит его сотрясаться. Хайтам смотрел на эту дрожь и чувствовал, как внутри разливается что-то тёмное, тягучее, почти жестокое. Власть. Чистая, абсолютная власть над чужим телом. Над чужим желанием. Кавех не выдерживал. Хайтам видел это по тому, как его пальцы сжимали подушку, как губы беззвучно шептали что-то, как грудь вздымалась всё чаще. Он был на пределе. На грани, за которой – только крик, только мольба, только полная капитуляция. И Хайтам решил, что пора. Он медленно, очень медленно, убрал руки с груди. Наклонился. Протянул ладонь к паху Кавеха. Тот замер. Перестал дышать. Хайтам коснулся – не невесомо, как в прошлый раз, а весомо, уверенно. Обхватил пальцами то, что так отчаянно рвалось наружу, сквозь влажную ткань белья. Сжал – достаточно сильно, чтобы почувствовать каждую пульсацию, каждый удар крови. Кавех выгнулся дугой. Из его горла вырвался звук — не стон, не крик, а что-то среднее, сдавленное собственным усилием не сорваться. Хайтам не отпускал. Он сжимал ритмично, в такт дыханию Кавеха, чувствуя, как тот всё ближе, всё ближе, всё ближе к краю. А потом большой палец нашёл выемку уретры. Нажал. Не сильно. Ровно настолько, чтобы мир перед глазами Кавеха взорвался фейерверками. Кавех сдался второй раз. Это было громче, ярче, отчаяннее, чем в первый раз. Его тело сотрясали спазмы, ноги дёргались, пальцы вцепились в волосы Хайтама, притягивая ближе, хотя тот и так был рядом. Из горла вырывались звуки, которые невозможно было назвать человеческими – что-то первобытное, животное, вырвавшееся из самой глубины естества. Хайтам смотрел на это. На то, как Кавех разбивается о волны собственного оргазма. На то, как его тело живёт отдельной жизнью, подчиняясь только инстинктам. На то, как прекрасен человек в момент абсолютной потери контроля. Когда спазмы стихли, Кавех обмяк. Лёг на диване, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Хайтам убрал руку. Посмотрел на свои пальцы – влажные, липкие. Потом на Кавеха. – Мне хватило двух рук и губ, чтобы довести тебя до оргазма два раза. Даже не раздевая до конца. Даже не прикасаясь по-настоящему. Неужели ты всегда такой нетерпеливый и чувствительный, или это только со мной? Кавех открыл глаза. В них плескалась такая смесь стыда, злости и благодарности, что Хайтам не смог сдержать лёгкую улыбку. – Ты… невыносим, – выдохнул Кавех. – Я знаю. Кавех попытался сесть – и не смог. Ноги не держали. Руки дрожали. Хайтам поднялся, протянул ему руку. – Вставай. – Куда? – В спальню. Кавех замер. Посмотрел на него – на его лицо, на его глаза, на его руку, протянутую для помощи. Спальня. Самое интимное место в доме Хайтама. Место, куда никто никогда не входил. Где стояла его кровать, его идеально заправленная кровать, его личное пространство, которое он не делил ни с кем. Приглашение туда было знаком доверия, которое Хайтам не давал никому. Никогда. Кавех взял его за руку. Хайтам помог ему встать – медленно, бережно, чувствуя, как Кавех всё ещё дрожит, всё ещё не пришёл в себя. Придержал за талию, когда тот покачнулся. – Идти можешь? – Попробую. Они пошли по коридору. Медленно, почти невесомо. Кавех опирался на Хайтама, чувствуя тепло его тела, его запах, его дыхание. Дверь спальни была приоткрыта. Хайтам толкнул её, пропуская Кавеха вперёд. Комната была такой же, как всё в этом доме – идеально чистой, минималистичной, продуманной до мелочей. Большая кровать с идеально заправленным бельём, прикроватная тумбочка с одной-единственной книгой, окно во всю стену с видом на ночной город. Возле окна стоит стол с выдвижными ящиками, а на столе огромный компьютер с двумя экранами по бокам. Кавех остановился на пороге. Хайтам посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Кавех никогда не видел. – Проходи. Дверь закрылась за их спинами, отсекая гостиную с её чёрно-белым фильмом, отсекая весь остальной мир, оставляя только эту комнату. Хайтам не дал Кавеху времени на раздумья. Он шагнул вперёд, положил руки на его плечи и мягко, но уверенно опрокинул на кровать. Тот упал на спину, раскинув руки, глядя снизу вверх с выражением, в котором смешались удивление, одобрение и тот самый голод, который Хайтам видел в его глазах весь вечер. – Наконец-то, – выдохнул Кавех. Хайтам навис над ним. Секунду смотрел в эти глаза – такие яркие, такие живые, такие его. А потом впился в губы поцелуем. Это было не похоже на то, что было раньше. Не нежное исследование, не осторожные прикосновения. Это было жадно, требовательно, почти агрессивно. Хайтам целовал его так, будто хотел выпить до дна, будто семь лет голода наконец-то нашли выход. Он прикусывал нижнюю губу Кавеха – не больно, но чувствительно, оставляя лёгкий след. Потом верхнюю. Потом перешёл на шею – кусал, всасывал кожу, помечая, оставляя едва заметные следы, которые завтра превратятся в тёмные точки на бледной коже. Кавех стонал ему в рот, вцепившись пальцами в его волосы, притягивая ближе, требуя большего. Его тело извивалось под Хайтамом, выгибалось навстречу. Хайтам оторвался от его шеи только для того, чтобы посмотреть в глаза. – Ты даже не представляешь, – прошептал он хрипло, – как долго я хотел тебя вот так. – Представляю, – выдохнул Кавех. – Я тоже. Хайтам усмехнулся и снова поцеловал его. Его руки тем временем уже стягивали с Кавеха остатки одежды. Рубашка, и без того расстёгнутая, полетела на пол. Бельё, влажное после двух оргазмов, последовало за ней. Кавех остался полностью голым. Он лежал на белоснежных простынях, раскрасневшийся, дрожащий, и смотрел на Хайтама взглядом, в котором не было ни капли стыда. Только желание. Чистое, обнажённое, требующее. – А ты? – спросил он. Голос прозвучал грубовато, с хрипотцой – тот самый тон, который Кавех использовал, когда хотел показать, что не собирается быть пассивным наблюдателем. – Ты так и будешь стоять в одежде? Хайтам почувствовал, как внутри полыхнуло. Этот тон. Этот взгляд. Эта наглая, самоуверенная улыбка, которую Кавех умудрялся сохранять даже сейчас, полностью обнажённый, полностью беззащитный. – Командуешь? – спросил он, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке. – Предлагаю, – Кавех облизнул губы. – Но если хочешь чтобы я командовал — я не против. Хайтам сбросил рубашку на пол. Потом штаны. Остался в одних боксерах. Кавех смотрел на него. В его глазах загорелся тот самый огонь, который Хайтам уже видел сегодня – смесь восхищения и голода. – Иди сюда, – сказал Кавех. Хайтам шагнул к кровати. Открыл ящик прикроватной тумбочки – там, среди книг и старых записей, лежала смазка. Купленная давно, на всякий случай, и ни разу не использованная. Он выдавил немного на пальцы, лёг рядом, провёл рукой по бедру Кавеха – медленно, успокаивающе. А потом пальцы скользнули ниже. Первый палец вошёл легко – на удивление легко, без сопротивления, без той естественной напряжённости, которая бывает в первый раз. Кавех был расслаблен, открыт, готов. Хайтам замер. Он посмотрел на Кавеха. Тот закусил губу, отвернул лицо в сторону, но предательский румянец заливал щёки даже в полумраке спальни. – О-о, – протянул Хайтам, растягивая гласные с той особенной, тягучей интонацией, которая появлялась у него только в минуты абсолютной власти. – Кто-то готовился. Или просто любишь анальную стимуляцию во время мастурбации? Кавех дёрнулся, открыл рот, чтобы ответить – наверняка что-то язвительное, колкое, в своём стиле. Но Хайтам не дал ему договорить. Он добавил второй палец и задвигал быстрее – резко, глубоко, попадая точно в тот угол, от которого Кавех выгнулся дугой, и все слова застряли у него в горле, превратившись в сдавленный, почти жалобный стон. — И сколько раз ты делал это сегодня? — продолжил Хайтам, не сбавляя темпа. — Или вчера? Или всю эту неделю, пока мы не виделись, пока ты сидел дома и делал вид, что тебе всё равно? Кавех попытался что-то сказать – Хайтам видел это по движению губ, по напряжению горла – но ритм его пальцев не оставлял возможности для связной речи. Каждое слово разбивалось о волны удовольствия, превращалось в бессвязные всхлипы. И тогда Кавех сделал нечто иное. Его рука, до этого вцепившаяся в простыню, метнулась к запястью Хайтама. Пальцы сомкнулись, и острые ногти – он всегда следил за ними, всегда держал в идеальном состоянии – провели по тыльной стороне ладони. Медленно. Смакуя. Четыре параллельные красные полосы вспухли на коже, обещая к утру превратиться в тёмные рубцы. Хайтам замер. Посмотрел на свою руку, потом на Кавеха. Тот смотрел на него снизу вверх с выражением, в котором смешались вызов, удовлетворение и тот самый огонь, от которого у Хайтама перехватывало дыхание. – Больно? – спросил Кавех. Голос сел, сорвался, но в нём слышалась та самая наглая усмешка. Хайтам посмотрел на красные полосы. Потом снова на Кавеха. – Нет, – ответил он, и в его голосе звучала тёмная, тягучая похвала. – Приятно. И продолжил. Быстрее. Глубже. Невыносимее. Кавех застонал, закусывая ладонь, но на этот раз в его стоне слышалось не только удовольствие – ещё и торжество. Он наказал. Он ответил. Он не сдался. Хайтам улыбнулся – той самой редкой, тёмной улыбкой. И задвигал пальцами так, что мир вокруг перестал существовать. – – – Он двигался ритмично, глубоко, наслаждаясь каждым звуком, каждым вздохом, каждой дрожью, пробегавшей по телу Кавеха. Пальцы скользили внутри, находя всё новые и новые точки, заставляющие Кавеха выгибаться и прикусывать ладонь, чтобы не кричать в голос. Красные полосы на тыльной стороне ладони Хайтама приятно саднили – напоминание о том, что Кавех не просто объект его желаний, а живой, дерзкий, неуправляемый человек, который всегда даст сдачи. И вдруг рука Кавеха метнулась вниз, перехватив его запястье. Хайтам замер. Посмотрел на него. Кавех лежал, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. В его глазах горело нетерпение. – Зачем ты продолжаешь это делать? – выдохнул Кавех. Голос сел, сорвался, но в нём слышался вызов. – Я ведь и так готов принять тебя внутрь. Хайтам смотрел на него несколько секунд. На этого человека, который лежал перед ним полностью раскрытый, полностью готовый, но при этом умудрялся сохранять ту самую наглую, требовательную интонацию, от которой у Хайтама внутри всё переворачивалось. – Ох, Кавех, – произнёс он медленно, смакуя каждое слово. В его голосе звучала та особенная, тягучая интонация, которая появлялась только в минуты абсолютной уверенности в своей правоте. – Поверь, мой член гораздо толще твоих трёх пальцев. Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе боль. Мы здесь для того, чтобы чувствовать. Чтобы ты чувствовал. Чтобы этот момент запомнился нам обоим. Кавех сглотнул. Его кадык дёрнулся. – Ты… – начал он, но Хайтам не дал ему договорить – мягко высвободил запястье из его пальцев и продолжил движение. Медленнее. Ещё глубже. Находя тот самый угол, от которого Кавех забывал, как дышать. Кавех застонал, запрокинув голову, и его рука снова вцепилась в простыню. Хайтам работал пальцами ещё несколько минут – пока не почувствовал, что тело Кавеха расслабилось окончательно, приняло, перестало сопротивляться даже самому глубокому проникновению. Пока не увидел, как член Кавеха, уже дважды кончавший сегодня, снова напрягся, готовый к новому раунду. Тогда он убрал пальцы. Кавех выдохнул – то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Хайтам потянулся к тумбочке, достал презерватив. Разорвал упаковку зубами – жест, который заставил Кавеха смотреть на него с таким голодом, что воздух вокруг, казалось, нагрелся ещё на несколько градусов. Он надел презерватив медленно, не торопясь, давая Кавеху возможность рассмотреть каждое движение. Потом навис над ним, опираясь на локти. Их глаза встретились. – Готов? – спросил Хайтам. – Давно, – выдохнул Кавех. Хайтам вошёл. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Давая Кавеху время привыкнуть, принять, расслабиться. Чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, живут своей отдельной жизнью. Кавех закусил губу до крови. Его пальцы вцепились в плечи Хайтама, оставляя следы. Хайтам вошёл полностью. Остановился. И замер. – Хайтам… – выдохнул Кавех. – Двигайся. – Нет. – Что значит «нет»? – Я хочу, чтобы ты почувствовал это. Каждую секунду. Каждое мгновение. Как я внутри тебя. Кавех застонал – громко, отчаянно. Его бёдра дёрнулись, пытаясь насадиться глубже, но Хайтам держал его, не давая двигаться. – Хайтам, пожалуйста… – Потерпи. Хайтам смотрел на него. На этого человека, такого сильного, такого яркого, такого невозможного, который сейчас лежал под ним, полностью во власти его темпа, его желания, его воли. И улыбался. Той самой редкой, тёмной улыбкой, которая говорила: я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. – – – Он начал двигаться. Медленно. Так медленно, что каждое движение можно было измерить микронами, каждую секунду – растянуть в вечность. Но глубоко. Так глубоко, что, казалось, достигал самого центра существа Кавеха, того места, где пульсировала сама жизнь. Кавех выдохнул – длинно, прерывисто, и этот выдох превратился в стон, когда Хайтам вошёл до конца, до упора, заполняя его полностью. Он смотрел на него – на закрытые глаза, на прикушенную губу, на то, как грудь вздымается всё чаще, и продолжал двигаться в этом мучительно-медленном ритме. Вперёд. До предела. Назад. Почти полностью. Снова вперёд. Каждый толчок отдавался в теле Кавеха судорогой, каждый миллиметр проникновения заставлял его пальцы впиваться в простыню, каждый момент близости выбивал из лёгких остатки воздуха. Хайтам наклонился, вбирая в себя его запах, его тепло, его дыхание. Губы коснулись шеи – влажной, солоноватой, дрожащей. Он целовал её медленно, в такт движениям, оставляя за собой дорожку из мурашек. Потом ключицу – выступающую, острую, такую беззащитную. Потом грудь – туда, где сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться наружу. Кавех молчал. Не потому что не хотел говорить. Просто не мог. Воздуха не хватало даже на вдохи, не то что на слова. Каждый толчок выбивал из него тихий, сдавленный всхлип – единственное, что осталось от его обычно громкого, эмоционального голоса. Хайтам слушал эти всхлипы. Считал их. Жил ими. Время потеряло значение. Минуты текли как одна бесконечная секунда, наполненная только движением, только жаром, только этим невероятным чувством единства. Хайтам потерял счёт толчкам – десять, двадцать, пятьдесят, сто. Он просто двигался, ритмично, глубоко, неотвратимо, чувствуя, как тело Кавеха отвечает на каждое движение, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульс бьётся в такт его собственному сердцу. Кавех перестал издавать даже всхлипы. Только тихое, рваное дыхание, только дрожь, пробегающая по телу, только пальцы, вцепившиеся в его плечи до синяков. Хайтам видел, что он на пределе. Что ещё немного – и мир взорвётся. Он ускорился. Совсем чуть-чуть. Добавил глубины – настолько, что Кавех выгнулся дугой, запрокинув голову, открывая горло, такое беззащитное, такое прекрасное. – Сейчас, – прошептал Хайтам ему в губы. – Сейчас. Кавех сдался, опять. Без звука. Без крика. Только тело его содрогнулось в долгой, тягучей судороге, только мышцы сжались вокруг Хайтама с невероятной силой, только из глаз брызнули слёзы – не от боли, от перенапряжения, от невозможности вместить в себя столько ощущений. Хайтам смотрел на это. На то, как Кавех разбивается о волны собственного оргазма. На то, как прекрасен человек в момент абсолютной потери контроля. И сделал последние два толчка. Глубоких. Медленных. Завершающих. Взрыв накрыл его волной – горячей, всепоглощающей, выбивающей остатки мыслей. Он зажмурился, чувствуя, как пульсирует внутри Кавеха, как тело отдаёт последние соки, как мир схлопывается до одной точки – точки их соединения. А потом была тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание двоих людей, только стук сердец, только шум города за окном, просачивающийся сквозь стёкла. Хайтам открыл глаза. Кавех лежал под ним, мокрый, обессиленный, с закрытыми глазами. Его грудь вздымалась всё ещё часто, но уже ровнее. Пальцы разжались, отпуская плечи Хайтама. Хайтам медленно, очень медленно, вышел из него. Лёг рядом. Притянул к себе, позволяя Кавеху уткнуться лицом в его плечо. Они молчали. Не нужно было слов. Минута. Две. Пять. Дыхание Кавеха становилось всё ровнее, всё глубже. Его тело обмякло, расслабилось, отдалось усталости. Хайтам чувствовал, как он проваливается в сон – медленно, неотвратимо, как в тёплую воду. Он посмотрел на него. На этого человека, такого сильного, такого яркого, такого невозможного, который сейчас лежал в его руках полностью доверившийся. И принял решение. Он осторожно, стараясь не разбудить, высвободился из объятий. Встал. Подошёл к шкафу, достал второе одеяло – мягкое, тёплое. Укрыл Кавеха, поправил подушку. Кавех даже не пошевелился. Хайтам постоял над ним несколько секунд. Всмотрелся в его лицо – расслабленное, спокойное, такое юное во сне. Потом развернулся и вышел из спальни. Гостевая комната встретила его знакомой пустотой. Он лёг на кровать, уставился в белый потолок. В спальне остался Кавех. В его спальне. На его кровати. И это было правильно. Хайтам закрыл глаза.