Статика.

На улице не просто светало – солнце, редкий гость в этом зимнем Вашингтоне, пробивалось сквозь щели между шторами, рисовало на стене длинные золотистые полосы, в которых танцевала пыль. Кавех лежал на диване, глядя на эту игру света, и не мог понять, что с ним не так. Что-то изменилось. Он сел, откинул одеяло. В комнате было прохладно, но он не чувствовал холода. Внутри горело что-то – не пожар, нет, скорее ровное, тёплое пламя, которое разгоралось всё сильнее с каждой секундой. Мысли текли медленно, но чётко. Впервые за последние дни – без паники, без желания бежать, без этого липкого страха, который сжимал горло. Он вспомнил вчерашнюю ночь. Тишину. Темноту. Лицо Хайтама, которое не отпускало, которое стояло перед глазами, даже когда он закрывал их. И вдруг понял. Это не просто страх. Не просто паника. Не просто непонимание. Это было что-то другое. То, чему он не хотел давать названия. То, от чего бежал всю свою жизнь. То, что сейчас стояло перед ним, большое, неоспоримое, неизбежное. Он влюблялся. Кавех замер, поражённый этой мыслью. Сидел на диване, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. – Нет, – сказал он вслух. – Только не это. Но внутри, где-то глубоко, голос, который он не мог заглушить, ответил: «Да. Именно это». Он вскочил, прошёлся по комнате. Запустил пальцы в волосы, дёрнул себя за пряди. Остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу. За стеклом просыпался город. Люди спешили на работу, машины стояли в пробках, жизнь текла своим чередом. А здесь, в этой маленькой квартире, у него рушился мир. Потому что он влюблялся в человека, которого семь лет ненавидел. В человека, который хранил его поцелуй семь лет. В человека, который смотрел на него с терпением, от которого хотелось кричать. – Что ты со мной сделал? – прошептал Кавех. – Что ты со мной сделал, Хайтам? Ответа не было. – – – Он просидел у окна до обеда. Просто стоял, смотрел на город, и думал. Впервые в жизни – не бежал, не прятался, не искал спасения в шуме и суете. Просто стоял и думал. А потом сел за стол. Достал лист бумаги – самый обычный, из принтера, который давно не работал. Взял ручку – чёрную, гелевую, единственную, которая писала. И начал писать.

«Уважаемый мистер Браун,

Я вынужден сообщить вам о своём решении снять себя с проекта. Причины – личного характера. Я понимаю, что это может создать неудобства, и приношу свои извинения. Готов помочь с передачей дел и поиском замены в кратчайшие сроки.

С уважением,

Кавех»

Он перечитал написанное. Коротко. Сухо. По делу. Никаких эмоций, никаких объяснений. Идеальный способ сбежать. Пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. – Ты снова бежишь, – сказал он себе. – Опять. Он смотрел на письмо. Всего несколько строчек, которые могли всё изменить. Которые могли поставить точку в этой истории. Которые могли спасти его от того, что росло внутри, сжигало изнутри, не давало дышать. Но отправить не мог. Рука не поднималась. Он сидел над письмом час. Два. Три. Солнце за окном сменилось сумерками, потом темнотой. А он всё сидел, смотрел на эти строчки и не мог сделать последний шаг. Потому что знал: если отправит – сбежит. И будет жалеть об этом всю жизнь. А если не отправит – придётся остаться. Смотреть в глаза. Говорить. Признавать. Он сложил письмо вчетверо, засунул в ящик стола. Самый дальний угол, под старые чертежи, под счета, под хлам, который годами копился и не выбрасывался. – – – Он перестал отвечать на сообщения. Не Хайтаму – тому он не писал и так. А всем остальным. Тигнари писал: «Ты как?». Лайла писала: «Ты куда пропал?». Сайно написал однажды: «Ты жив вообще?». Кавех читал, но не отвечал. Не потому что не хотел. А потому что не знал, что сказать. Как объяснить друзьям, что ты влюбляешься в человека, которого ненавидел? Как сказать, что ты тонешь в чувствах, которым нет названия? Как признаться, что боишься собственного отражения в зеркале? Проще было молчать. Работу он забросил. Чертежи лежали нетронутыми, проект висел в воздухе. Браун, наверное, уже начал нервничать, но Кавеху было всё равно. Он не мог сосредоточиться. Мысли возвращались к одному и тому же – снова и снова, как заевшая пластинка. Хайтам. Его голос. Его руки. Его глаза, когда он сказал: «Я не отпущу». Кавех ловил себя на том, что улыбается, вспоминая это. Потом злился на себя за эту улыбку. Потом снова улыбался. Это было похоже на болезнь. На лихорадку. На что-то, от чего нет лекарства. Он перестал выходить из дома. Лежал на диване, смотрел в потолок, слушал, как город живёт своей жизнью за окном. Иногда включал телевизор – просто для фона, чтобы не слышать собственных мыслей. Но мысли были громче. На пятый день молчания позвонил Тигнари. Кавех посмотрел на экран, подождал, пока стихнет звонок. Через минуту пришло сообщение: «Я приеду, если ты не ответишь». Кавех вздохнул и набрал:

«Жив. Нормально. Не приезжай».

«Ты врёшь».

«Может быть».

«Кавех, что происходит?»

«Ничего. Просто устал».

«От чего?»

«От всего».

Тишина. Потом Тигнари написал: «Ладно. Но если что – я здесь». Кавех отложил телефон и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Хайтама. – – – Прошла ещё неделя. Кавех потерял счёт времени. Дни сливались в один бесконечный, серый, тягучий ком. Он не знал, спал он или бодрствовал, ел или нет, жив вообще или нет уже. Мысли о Хайтаме не отпускали. Они были везде – в пустоте квартиры, в шуме за окном, в тишине ночи. Они преследовали его, как тени, как отражения, как что-то, от чего нельзя убежать. Он пытался. Боже, как он пытался. Пытался не думать – не получалось. Пытался не вспоминать – не получалось. Пытался ненавидеть – не получалось. Потому что ненависть ушла. Осталось только это – тягучее, липкое, всепоглощающее чувство, которому он не мог дать названия. В пятницу вечером он не выдержал. Оделся. Натянул первую попавшуюся куртку, вышел на улицу. Ноги сами принесли его в Адамс Морган, в тот самый бар, где он когда-то искал спасения от себя. Бар был полон. Музыка гремела, люди смеялись, пили, танцевали. Кавех сел у стойки, заказал виски. Потом ещё. Потом ещё. – Давно тебя не видел, – сказал бармен, тот самый, что работал здесь годами. – Думал, завязал. – Завязал, – ответил Кавех. – Сегодня развяжу. Виски обжигал горло, разливался теплом внутри, притуплял мысли. Кавех пил стакан за стаканом, не чувствуя вкуса, не считая. В голове становилось пусто. Хорошо. Тихо. Но потом, когда алкоголь ударил в голову, мысли вернулись. С новой силой. С новой болью. Хайтам. Его имя стучало в висках, как пульс. Его лицо стояло перед глазами, даже когда Кавех зажмуривался. Его голос звучал в ушах, перекрывая музыку. – Что ты со мной сделал? – прошептал Кавех в пустой стакан. Бармен посмотрел на него с беспокойством. – Эй, приятель, тебе, может, хватит? – Не хватит, – сухо ответил Кавех. Он пил дальше. Пока мир не поплыл. Пока стены не начали качаться. Пока в груди не разорвалось что-то – давно болевшее, давно нывшее, давно просившее выхода. Слёзы потекли сами. Он не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг понял, что по щекам течёт что-то мокрое, горячее, солёное. Что грудь сдавило так, что не вздохнуть. Что внутри – огромная, чёрная, бесконечная пустота, которую ничем не заполнить. Он встал, пошатываясь. Бармен что-то крикнул вслед, но Кавех не слышал. Он вышел на улицу, в холод, в темноту, в ночь. Нужно было такси. Нужно было доехать. К нему. – – – Таксист всю дорогу косился на него в зеркало заднего вида – этот взгляд Кавех чувствовал даже сквозь пелену, даже сквозь алкоголь, застилавший глаза, даже сквозь слёзы, которые никак не хотели останавливаться и продолжали течь, разъедая щёки, капая на куртку, на руки, на обивку сиденья. Водитель был немолод, с седыми висками и усталым взглядом человека, который за двадцать пять лет работы насмотрелся всякого: пьяных в стельку, рыдающих в голос, злых до скрежета зубов, потерянных настолько, что они забывали назвать адрес. Но даже он, кажется, не знал, что делать с пассажиром, который сидел сзади, сжавшись в комок, и смотрел в окно абсолютно пустыми глазами. Город проплывал за стеклом – огни, витрины, редкие прохожие, спешащие по домам. Где-то там, в этих огнях, осталась его квартира, его диван, его потолок с трещинами, его одиночество, которое он так старательно называл свободой. — Вам плохо? – спросил таксист, не выдержав затянувшегося молчания. Голос прозвучал глухо, приглушённо, как сквозь толщу воды. – Да, – ответил Кавех. Собственный голос показался чужим – хриплым, сломанным, почти неживым. Словно говорил не он, а кто-то другой, сидящий глубоко внутри и наблюдающий за происходящим со стороны. – Очень плохо. – Может, в больницу? – в зеркале мелькнуло беспокойство, смешанное с профессиональной отстранённостью. – Нет. Мне туда. Он назвал адрес. Фогги-Боттом, двадцать первый этаж, вид на реку. Район, где живут люди, у которых всё в порядке. Где окна выходят на Потомак, а в квартирах пахнет деревом и книгами. Где живёт он. Таксист промолчал, но прибавил газу. Мотор заурчал сильнее, город поплыл быстрее, огни слились в одну размытую полосу. Кавех закрыл глаза. В темноте под веками снова всплыло его лицо. Таким, каким он видел его в последний раз – спокойным, ровным, непроницаемым. Без злости. Без обиды. Без надежды. Просто лицо человека, который умеет ждать. Который ждал семь лет. И который, кажется, готов ждать ещё столько же. Почему он не позвонил? Почему молчал все эти дни? Почему не написал ни строчки, не дал ни одного знака, что ему не всё равно? «Потому что я не буду бежать за тобой». Слова, сказанные тогда, в новогоднюю ночь, вдруг всплыли в памяти отчётливо, будто Хайтам произнёс их только что. Он не бежал. Он просто ждал. Семь лет ждал. И сейчас ждал. А Кавех бежал. Всю свою жизнь бежал. От чувств, от привязанностей, от самого себя. И сейчас, кажется, добежал до края. Машина остановилась. Кавех открыл глаза, сунул водителю все деньги, что нашёл в карманах – смятые купюры, мелочь, всё подряд, не считая. Вывалился на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил поёжиться. Но не отрезвил. Алкоголь кипел в крови, смешиваясь с отчаянием, с болью, с этим чёртовым чувством, которое разрывало грудь изнутри, требуя выхода, требуя ответа, требуя его. Он дошёл до подъезда. Знакомый дом, знакомые двери, знакомый домофон с медной табличкой. Всё как тогда. Всё как в новогоднюю ночь, когда он стоял здесь в первый раз, ещё не зная, чем всё закончится. Нажал на кнопку. Раз. Два. Три. Не отпускал, давил, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела. Тишина. Секунда. Две. Три. Четыре. Кавех уже думал, что сейчас услышит короткие гудки, что придётся уйти, что всё кончено, что он опоздал, что Хайтам наконец устал ждать. Но дверь щёлкнула. Он влетел в подъезд, нажал кнопку лифта. Лифт ехал слишком медленно. Кавех прижимался лбом к холодной стене, пытаясь унять дрожь. Не получалось. Тело трясло – то ли от холода, то ли от алкоголя, то ли от того, что должно было случиться. Двадцать первый этаж. Двери открылись. Коридор. Мягкий ковролин, приглушённый свет, тишина. И дверь. Знакомая, обитая деревом, с медной табличкой. Он нажал на звонок. Дверь открылась. Хайтам стоял на пороге. Он был в домашней одежде – простая серая футболка, мягкие штаны, босые ноги. Волосы растрёпаны – видимо, не спал или только что встал с постели. Под глазами – тёмные круги, которых Кавех раньше не замечал. Он выглядел уставшим. Не сломленным, нет, просто очень, очень уставшим. Как человек, который слишком долго нёс непомерный груз и уже не помнит, когда в последний раз отдыхал. Но глаза были те же. Спокойные. Ровные. Без удивления, без тревоги, без той дурацкой нежности, от которой у Кавеха внутри всё переворачивалось. Он просто смотрел. Ждал. Кавех стоял перед ним – пьяный, с размазанными по лицу слезами, с трясущимися руками, с курткой, надетой кое-как. Стоял и не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. – Ну? – спросил Хайтам. Одно слово. Короткое. Ровное. Без вопросительной интонации. Без давления. Без надежды. Просто констатация: ты здесь, я вижу, говори. И Кавеха прорвало. – Я не могу, – выдохнул он. Голос хрипел, срывался, но слова летели сами, без контроля, без цензуры, без возможности остановиться. – Ты, блять, застрял у меня в голове. Ты везде. В пустоте, в тишине, в каждой чёртовой мысли. Я просыпаюсь – ты. Я засыпаю – ты. Я пытаюсь работать – ты стоишь перед глазами. Мне не хватает кислорода, понимаешь? Я задыхаюсь. Я пытался забыть, пытался не думать, пытался убежать – но ты везде. Ты всегда был везде. Семь лет ты был везде, просто я не хотел этого замечать. Хайтам молчал. Стоял и слушал. Лицо – каменное. Ни одна мышца не дрогнула. – Почему ты молчал? – выкрикнул Кавех, и в голосе его была такая боль, что даже стены, казалось, содрогнулись. – С момента нашего поцелуя – ни слова. Ни звонка, ни сообщения. Ноль. Ты просто сидел и ждал? Чего ты ждал, Хайтам? Чего ты всё это время ждал? Тишина. Долгая, тягучая, почти осязаемая тишина повисла между ними, заполняя коридор, заполняя всё пространство вокруг. – Потому что я не буду бежать за тобой, – сказал Хайтам. Всё тем же ровным, спокойным тоном. Без эмоций. Без давления. Без надежды. – Либо ты придёшь сам, либо нет, я уже говорил об это, что не собираюсь гоняться за человеком, который не знает, чего хочет. Кавех смотрел на него. Сквозь слёзы, сквозь алкоголь, сквозь эту чёртову пустоту, которая разрывала грудь. Смотрел и не мог отвести взгляд. – Как видишь, – выдохнул он. – Пришёл. Хайтам смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то – может быть, облегчение, может быть, усталость, может быть, просто понимание того, что ожидание наконец закончилось. – Заходи, – сказал он. И отступил в сторону. Кавех переступил порог. Дверь закрылась за спиной с мягким, почти неслышным щелчком. Кавех стоял в прихожей, всё ещё дрожа, всё ещё не веря, что он здесь. В нос ударил знакомый запах – дерево, книги, чистота. Идеальный порядок, который так бесил его раньше. Сейчас этот порядок казался якорем, единственным, что держало его в реальности, не давая провалиться в чёрную бездну. Он не снимал куртку. Просто стоял, вжавшись спиной в дверь, и смотрел на Хайтама. Хайтам стоял напротив. В трёх шагах. Руки опущены, лицо спокойное, но в глазах – что-то, чего Кавех не мог прочитать. Может, усталость. Может, ожидание. Может, просто бесконечное терпение человека, который привык ждать. – Раздевайся, – сказал Хайтам. Голос ровный, будничный, как будто Кавех зашёл на плановый рабочий созвон. – Трясёт тебя. Кавех посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись. Мелко, противно, неконтролируемо. – А ты прямо мастер командовать, да? – огрызнулся Кавех, но пальцы уже потянулись к молнии. – Только переступил порог, а ты уже раздаёшь указания. – Я не командую. Я предлагаю не замёрзнуть. – Очень заботливо. Прямо мамочка. Хайтам промолчал. Просто смотрел. Кавех кое-как стянул куртку, швырнул её на пол. Хайтам наклонился, поднял, повесил на крючок – единственный свободный, как всегда. – Проходи в гостиную, – сказал он. – А если я не хочу в гостиную? – Хочешь. – Откуда ты знаешь, чего я хочу? – Потому что ты пришёл ко мне, а не куда-то ещё. Значит, хочешь говорить. Кавех усмехнулся – нервно, сбивчиво – и поплёлся в гостиную. Упал на диван, откинулся на спинку, уставился в потолок. Комната слегка покачивалась, но это было даже приятно. Хайтам сел в кресло напротив. Сложил руки на коленях. Смотрел. – Воды принести? — спросил он. – Виски хочу. – Не дам. Кавех фыркнул и снова откинулся на диван. – Ладно, тащи свою воду. Хайтам ушёл на кухню и вернулся через минуту с высоким стаканом. Протянул Кавеху. – Пей. Кавех взял стакан, сделал глоток, поморщился. Вкуса не чувствовал, но холод отрезвлял. – Знаешь, что самое поганое? – спросил он, глядя в стакан. – Что ты прав. Я пришёл. Сам. Никто не тащил. И я ненавижу себя за это. – За что именно? – За то, что не могу без тебя. За то, что ты застрял у меня в голове – прочно, как гвоздь. За то, что я тут сижу, пьяный в хлам, и пытаюсь объяснить тебе то, что сам до конца не понимаю. За то, что ты смотришь на меня этим своим спокойным взглядом, и мне хочется то ли убить тебя, то ли поцеловать. – Почему не сделать и то, и другое? Кавех замер. Посмотрел на Хайтама – тот оставался абсолютно серьёзным. – Ты сейчас пошутил? – Возможно. – Хайтам шутит. — Пей воду уже. Кавех сделал ещё глоток. В голове шумело, но мысли потихоньку начинали складываться в хоть какую-то последовательность. – Я люблю тебя, – сказал он вдруг. Просто так, без подготовки. – Слышишь? Люблю. И это полный пиздец, потому что ты холодный, расчётливый и никогда не скажешь мне того же. – Я не холодный. – А какой? – Другой. – Это не ответ. – Другого нет. Кавех вскочил с дивана, прошёлся по комнате, чуть не споткнувшись о край ковра. Остановился у окна, глядя на ночной город. Огни мерцали, река темнела вдали. – Знаешь, что самое смешное? – спросил он, не оборачиваясь. – Я думал, что ненавижу тебя. Семь лет я думал, что ненавижу. Каждый раз, когда вспоминал твоё лицо, я говорил себе: «Ненавижу». А оказалось… – Что оказалось? – Что я просто боялся. Боялся признать, что ты мне нужен. Что без тебя внутри образуется дыра, которую ничем не заткнуть. Что все эти годы я бежал не от тебя, а от себя. От того, что ты заставляешь меня чувствовать. Тишина. Долгая, тягучая. – Я знаю, – сказал Хайтам. Кавех резко обернулся. – Ты знаешь? Ты всегда всё знаешь, да? Сидишь там, в своём кресле, как чёртов сфинкс, и всё знаешь! – Не всегда. Но это – знал. – И молчал?! – А что я должен был делать? Гнаться за тобой по всему городу? Устраивать сцены у твоего подъезда? Ты бы сбежал ещё быстрее. Ты всегда бежишь, когда слишком близко. Кавех сжал кулаки. – Ты не представляешь, как это бесит. – Представляю. Кавех закрыл глаза. Прислонился лбом к холодному стеклу. – Идиот, – сказал он тихо. — Ты хуже. — Заткнись. Кавех стоял у окна, слушая, как за спиной дышит Хайтам. Ровно, спокойно. А у него самого сердце колотилось где-то в горле. – Хайтам, – сказал он, не оборачиваясь. – М? – Что мне теперь делать? – А что ты хочешь делать? – Не знаю. В том-то и дело. Я никогда не знаю, когда дело касается тебя. – Хочешь уйти? – Нет. – Хочешь остаться? Кавех повернулся. Посмотрел на него. На этого человека, который семь лет ждал. Который смотрел на него сейчас спокойно, без давления, без требований, без той дурацкой надежды, которую Кавех боялся увидеть. – Хочу, – сказал он. – Хочу остаться. Но я боюсь. – Чего? – Себя. Тебя. Этого всего. Что завтра я проснусь и пойму, что опять всё испортил. Что не заслуживаю тебя. Что… – Хватит, – перебил Хайтам. – Ты пьян. Ты устал. Ты пришёл в истерике. Завтра, когда протрезвеешь, мы поговорим. – А если я не хочу ждать до завтра? – Придётся. Кавех смотрел на него. Хотел возразить, спорить, кричать. Но сил не было. Алкоголь, усталость, эмоции – всё смешалось в один тягучий ком, который давил на плечи, заставлял глаза слипаться. – Ладно, – выдохнул он. – У тебя есть гостевая комната? Хайтам молча развернулся и пошёл по коридору. Кавех поплёлся за ним. Комната оказалась маленькой, но уютной. Минималистичной, как всё в этой квартире. Кровать, стул, небольшой столик у окна. Ничего лишнего. – Ванная направо по коридору, – сказал Хайтам. – Полотенца в шкафу. Если что-то нужно – я в спальне. Кавех стоял посреди комнаты, чувствуя себя чужим в этом идеальном порядке. – Хайтам, – сказал он, когда тот уже собрался уходить. Хайтам обернулся. – Спасибо. Секунда. Две. Хайтам кивнул. Молча. – Спокойной ночи, – сказал он. – Спокойной. Дверь закрылась. Кавех остался один. – – – Кавех проснулся от запаха кофе. Голова гудела – ровно, мерно, как трансформаторная будка за окном. Во рту было сухо, веки слипались, а тело ныло так, будто он всю ночь разгружал вагоны. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в идеально белый потолок без единой трещины. Потом вспомнил. Вчерашняя ночь. Бар. Виски. Такси. Домофон. Дверь. И его лицо. Кавех сел на кровати, зажмурился, переждал волну тошноты. Комната была маленькой, чужой, идеально чистой – гостевая спальня в квартире Хайтама. На тумбочке стоял стакан воды. Рядом – две таблетки и записка. «Выпей. Потом приходи на кухню». Почерк аккуратный, ровный, без единой помарки. Хайтам даже записки писал идеально. Кавех выпил воду, проглотил таблетки, посидел ещё минуту. Потом встал, прошлёпал босиком в ванную. Посмотрел на себя в зеркало – опухший, красноглазый, с всклокоченными волосами и застывшими дорожками от слёз на щеках. – Красавец, – прохрипел он. Умылся холодной водой, пригладил волосы рукой. Футболка была мятой, джинсы – тоже. Выглядел он как человек, которого всю ночь выжимали и повесили сушиться. Вышел в коридор. Запах кофе вёл его, как путеводная нить. Хайтам сидел на кухне за маленьким столом у окна. Перед ним стояла кружка с зелёным чаем. На столе – две чашки кофе, тарелка с сыром, виноград, хлеб. Всё аккуратно, идеально, как будто для фотосессии. Он поднял голову, когда Кавех вошёл. Окинул взглядом – спокойно, без эмоций, но Кавех научился читать его лицо за эти месяцы и заметил лёгкое напряжение в линии челюсти. – Садись, – сказал Хайтам. – Выглядишь ужасно, но это ожидаемо. – Спасибо за дипломатию, – Кавех плюхнулся на стул напротив, взял кофе, сделал глоток. Горячий, крепкий, идеальный. Как и всё, что делал Хайтам. – Голова просто раскалывается. – Выпей воды, там ещё в графине. Таблетки должны были подействовать, но полностью симптомы сойдут только через пару часов. – Ты прямо медицинский справочник. – Я просто внимательный. Кавех усмехнулся и отпил ещё кофе. Внутри разрасталось то самое напряжение, которое он чувствовал всегда в присутствии Хайтама – смесь раздражения, притяжения и страха перед тем, что должно произойти. Они молчали несколько минут. Хайтам смотрел в окно на серое утреннее небо, Кавех изучал содержимое своей кружки, пытаясь собрать мысли в кучу. – Ты помнишь, что говорил вчера? – спросил наконец Хайтам, переводя на него взгляд. Кавех поднял голову. Вопрос был неизбежен, но от этого не легче. – Каждое слово, – ответил он. – К сожалению или к счастью, я помню всё. До последнего проклятого слова, до последней слезы, до последнего момента, когда я стоял в твоей прихожей и размазывал сопли по лицу. – Это не было так драматично, как ты описываешь. – Было. И ты знаешь, что было. Не надо делать вид. Хайтам чуть заметно кивнул, принимая это. В его глазах мелькнуло что-то чужое – возможно уважение к честности, или просто понимание, что игра в прятки закончена. – Хорошо, – сказал он. – Значит, мы оба в курсе, где находимся. Это упрощает дело. – И что теперь? – Кавех отставил кружку, подался вперёд, упёршись локтями в стол. – Ты собираешься разложить по полочкам мои чувства и выдать мне расписание? – Если ты будешь продолжать в том же духе, я действительно составлю график, – в голосе Хайтама мелькнула тень иронии. – Но нет. Я хочу поговорить прямо. Без твоих истерик и моих аналитических отступлений. – Когда это ты говорил без аналитических отступлений? – Сегодня попробую. Кавех откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Жест защитный, но он ничего не мог с собой поделать. – Валяй. Хайтам помолчал, собираясь с мыслями. Кавех видел, как он выстраивает в голове конструкцию – логичную, последовательную, неоспоримую. – Я хочу тебя, – начал Хайтам. – В физическом смысле – безусловно. И в том, что ты называешь романтическими чувствами – вероятно. Я не умею определять такие вещи, для меня это абстракция. Но я знаю, что семь лет помнил твой поцелуй. И что последние месяцы не мог перестать думать о тебе, даже когда очень старался. Кавех сглотнул. Слова падали в тишину кухни, тяжёлые, значимые. – Звучит почти как признание в любви, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на самом деле. – Называй как хочешь. Мне важно другое. У меня есть работа. Очень много работы. Проекты, которые я не могу бросить. Заказчики, которые платят мне за то, что я существую в их распоряжении двадцать четыре часа в сутки, даже если формально рабочий день закончен. – Я знаю, чем ты занимаешься, Хайтам. Я не первый день с тобой работаю. – Тогда ты должен понимать, что я не могу дать тебе того, чего ты, скорее всего, захочешь. Внимания двадцать четыре на семь. Постоянного присутствия. Эмоциональных качелей, на которых ты привык кататься. Кавех почувствовал, как внутри закипает злость. – Ты сейчас серьёзно? Мы только дошли до того, что я вчера рыдал у тебя в прихожей, признаваясь в чувствах, а ты уже строишь планы, как будешь меня игнорировать? – Я не строю планы тебя игнорировать. Я просто говорю правду о том, как устроена моя жизнь. Если ты хочешь быть в ней, тебе придётся с этим считаться. – А если я не хочу считаться? – Тогда мы ни к чему не придём. Кавех вскочил, прошёлся по кухне. Остановился у окна, глядя на серый город. Потом резко обернулся. – И что ты предлагаешь? Секс по дружбе? Раз в неделю по расписанию, когда у тебя будет окно между расчётами и встречами? – Если ты хочешь это так сформулировать – пожалуйста. Но я бы сказал иначе. – И как бы ты сказал? Хайтам тоже встал, подошёл к нему. Остановился в шаге – ровно настолько, чтобы Кавех чувствовал его присутствие, но не давление. – Я предлагаю тебе быть со мной. На моих условиях. Потому что других у меня нет. Я не могу изменить себя ради тебя, как бы тебе этого ни хотелось. Но я могу дать тебе то, чего никогда не давал никому. Себя. Настоящего. Без прикрас и без обещаний, которые не смогу сдержать. Кавех смотрел на него. В голове было пусто и шумно одновременно. Хотелось кричать, доказывать, что он не прав. Хотелось ударить его. Хотелось поцеловать. – Это же полный бред, – выдохнул он. – Ты понимаешь? Полный. Я не буду сидеть дома и ждать, когда у великого Хайтама появится окно в расписании. Я не буду твоей игрушкой по вызову. – Я тебя и не зову. – А что ты делаешь? – Я предлагаю тебе выбор. Ты можешь уйти прямо сейчас. Я не буду тебя останавливать. Или ты можешь остаться и попробовать. Но с пониманием, что я не изменюсь. Кавех сжал кулаки. Внутри всё кипело, разрывалось на части. – А ты меня хочешь? – спросил Хайтам. Тихо, ровно, без вызова. – Что? – Я спрашиваю – ты меня хочешь? Не романтику, не свидания, не обещания. Физически. Сексуально. Ты хочешь меня? Тишина. Кавех стоял, смотрел на него, и не мог вымолвить ни слова. Потому что да. Хотел. Так, что сводило скулы. С той новогодней ночи, с того поцелуя, с того момента, когда Хайтам прижал его к стене, – он хотел. И это бесило его больше всего. – Ты специально? – выдавил он. – Что специально? – Ставишь меня в такое положение, где я не могу отказаться. — Я не ставлю. Я спрашиваю. Кавех провёл рукой по лицу. Глубоко вздохнул. Выдохнул. – Да, – сказал он. Голос сел, стал тихим, почти неслышным. – Да, я хочу тебя. Так, что это сводит с ума. Ты доволен? – Я не ищу удовлетворения. Я ищу ясности. – Нашёл? – Почти. Хайтам сделал шаг вперёд. Теперь между ними не было расстояния. Кавех чувствовал его дыхание, его запах, тепло его тела. – Я предлагаю тебе контракт, – сказал Хайтам. – Называй это как хочешь. Мы спим вместе, когда оба хотим и можем. Без обязательств. Без ожиданий. Без сцен, без истерик, без попыток переделать друг друга. – А любовь? – Любовь – это твоё слово. Я не знаю, что оно значит. Но если тебе так легче – называй это любовью. Мне всё равно. Кавех смотрел на него. В голове проносились тысячи мыслей, но ни одна не могла закрепиться. – Ты понимаешь, как это звучит? – спросил он. – Как сделка. Как бизнес-план. – Как честность. – Нет, как холод. – Я другой. Я не умею быть тёплым. Но я умею быть рядом. По-своему. Кавех молчал. Секунды тянулись, как резиновые, растягиваясь в бесконечность. – Знаешь, что самое поганое? – сказал он наконец. – Что я всё равно соглашусь. Потому что не могу представить, как живу дальше без этого. Без тебя. – Я знал. – Заткнись. Кавех стоял, смотрел на него, и внутри боролись тысячи эмоций. Злость. Желание. Страх. И что-то ещё, скорей всего просто усталость от собственного бега, который длился слишком долго. – И это будет работать? – спросил он. – Не знаю. – Но ты готов попробовать. – Да. – Почему? – Потому что ты единственный, ради кого я готов пробовать. Кавех выдохнул. Шумно, тяжело, будто сбрасывая груз, который нёс годами. – Ладно, – сказал он. – Давай попробуем. Твой дурацкий контракт. – Отлично. Хайтам смотрел на него сверху вниз. Глаза были полны снисходительно и принятия того, чего он ждал, с большой вероятностью, все эти семь лет. – Тогда есть ещё один вопрос, – сказал он. – Какой? – Что мы скажем остальным? Кавех нахмурился. – В смысле? – Тигнари, Сайно, Лайла, Фарузан. Они все видели, что с нами что-то происходит. Тигнари уже вчера пытал меня по телефону. Сайно, уверен, тоже скоро начнёт задавать вопросы. А ты две недели пропадал, не отвечал на сообщения, забросил работу. – Блядство, – Кавех провёл рукой по волосам. – Я как-то не подумал. – А надо подумать. Им нужна версия. Какая-то история, которая объяснит наше поведение и не вызовет лишних вопросов. – И что ты предлагаешь? Хайтам вернулся за стол, сел. Кавех последовал его примеру, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает плечи. – Мы можем сказать, что сильно поругались из-за проекта, – начал Хайтам. – Творческие разногласия. Ты считал, что я слишком давлю техническими требованиями, я считал, что ты игнорируешь реальность. Мы перестали разговаривать, каждый переживал по-своему. – А потом? – А потом Браун заставил нас работать вместе. Мы встретились на объекте, поговорили, решили, что глупо терять проект из-за личных амбиций. Помирились. Кавех задумался, прокручивая эту версию в голове. – Звучит достаточно правдоподобно, чтобы они отстали. – Достаточно, чтобы не лезли с расспросами. А если будут лезть – будем импровизировать. – Хайтам - Хайтам, врать друзьям – не хорошо. – С иронией протянул Кавех. – То есть, ты хочешь сказать им что мы спим? – Ещё ничего не было, закройся. Они помолчали. Кавех допил остывший кофе, поставил кружку на стол. Посмотрел в окно – небо начало светлеть, тучи расходились. – Мне, наверное, пора, – сказал он. – Куда? – Домой. Вещи собрать. В душ нормальный сходить. Жизнь наладить. Хайтам кивнул. – Я вызову такси. – Я сам. – Твоя машина осталась у тебя дома. Ты вчера приехал на такси. Значит, сегодня тоже поедешь на такси. Кавех хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. И не хотелось. – Ладно, вызывай. Хайтам достал телефон, нажал пару кнопок. – Будет через десять минут. – Хорошо. Кавех встал, пошёл в гостевую комнату. Собрался быстро – куртка, кеды, телефон. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей – всё так же ужасно, но хотя бы живой. Хайтам стоял у двери, ждал. Кавех остановился у двери, посмотрел на него. Хотелось сказать что-то важное, правильное, но слова не шли. Вместо этого он просто смотрел – на его лицо, на его руки, на то, как он стоит, чуть прислонившись к косяку, спокойный, уверенный, такой невозможный. Такси засигналило внизу. Кавех открыл дверь, шагнул в коридор. Обернулся. – До завтра. – До завтра. Дверь закрылась. Кавех пошёл к лифту, чувствуя, как внутри всё дрожит. От страха. От надежды. От того, что этот разговор случился. Что они наконец-то перестали бежать друг от друга. Лифт спускался слишком медленно. Кавех прислонился лбом к холодной стене, закрыл глаза. В голове прокручивался их разговор, каждое слово, каждая пауза. Лифт звякнул, двери открылись. Холодный воздух ударил в лицо. Кавех вышел на улицу, сел в такси. – Куда едем? – спросил водитель. Кавех назвал адрес. Откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Город проплывал за окном, серый, зимний, равнодушный к тому, что только что произошло в одной из квартир на двадцать первом этаже. Кавех ехал домой. В свою квартиру. В свою жизнь. Которая теперь будет совсем другой.