Черти в церкви

Завтрак в интернате Святого Патрика оказался испытанием, которого Абаддон не ожидал. Большая трапезная была забита детьми — двадцать три воспитанника от пяти до двенадцати лет сидели за длинными деревянными столами, стучали ложками, переговаривались, смеялись. Пахло овсяной кашей, подгоревшим хлебом и чем-то кислым, похожим на дешёвый цикорий, который здесь называли кофе. Шарлотта подвела Абаддона к столу, где уже сидели его новые "соседи". Ричард махнул рукой, указывая на свободное место рядом с Чарли. — Садись, не стесняйся, — сказал он. — Каша сегодня даже съедобная, я проверял. Абаддон сел. Чарли тут же подвинулась ближе и принялась с интересом его разглядывать. — Ты как ешь? — спросила она. — Ложкой или руками? — Ложкой, — ответил Абаддон, беря в руки алюминиевый прибор. — А мой дедушка, который умер, он руками ел, — доверительно сообщила Чарли. — Мама говорила, он некультурный. Но он всё равно умер, так что уже неважно. — Чарли, не говори о смерти за едой, — мягко пожурила Шарлотта, проходя мимо с кувшином воды. — Почему? — удивилась девочка. — Мёртвым всё равно, а мы же едим. Абаддон невольно усмехнулся. Детская логика имела свою странную прелесть. — Ты умеешь смеяться! — тут же заметила Чарли. — А я думала, ты вообще не умеешь. У тебя лицо всегда злое. — Я не смеялся, — буркнул Абаддон, возвращая маску безразличия. — Смеялся, — упёрлась Чарли. — Немножко. У тебя глаз дрогнул. — Чарли, ешь давай, — вмешался Адам с другого конца стола. — Дай человеку спокойно позавтракать. — А чего он не разговаривает? — не унималась девочка. — Он разговаривает, когда хочет, — Адам перевёл взгляд на Абаддона. — Ты как вообще, нормально? — Нет, — коротко ответил Абаддон, размешивая кашу. — Ну и ладно, — Адам пожал плечами. — Привыкнешь. Это "привыкнешь" начиная раздражать. Абаддон не собирался здесь привыкать. Он собирался выжидать, искать способ выбраться, найти того, кто сможет его убить или хотя бы ослабить оковы этого проклятого тела. Каша действительно оказалась съедобной. Он ел молча, слушая болтовню детей. Оливер рассказывал, как вчера чуть не поймали, когда он пытался залезть на колокольню. Ронья молчала, ковыряясь в тарелке. Дарвин читал книгу, умудряясь одновременно есть и переворачивать страницы локтем. — Дарвин, положи книгу, — сказала Шарлотта, подходя снова. — За столом не читают. — Это не стол, это трапеза, — поправил Дарвин, не отрываясь. — А книга — источник знаний. Христос тоже учил. Шарлотта открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Ричард за соседним столом фыркнул в кружку. — Дарвин у нас богослов, — пояснил Адам. — Любит цитатами кидаться. Не обращай внимания. — Я не кидаюсь, — Дарвин поднял голову и посмотрел прямо на Абаддона. — Я просто думаю. Это разрешено? — Дарвин, — предупреждающе начала Шарлотта. — Что? Я ничего не сказал. Абаддон почувствовал, что этот мальчик опасен. Он слишком умён, слишком наблюдателен. И он смотрит так, будто уже знает что-то, чего знать не должен. Завтрак закончился, и всех повели в часовню. --- Часовня при интернате оказалась маленькой, тесной, с низкими сводами и запахом старого ладана, который въелся в стены за десятилетия. Деревянные скамьи, потёртые до блеска, простой алтарь с распятием, несколько икон в тяжёлых окладах. Абаддон вошёл внутрь и едва не задохнулся. Он чувствовал это место. Чувствовал каждой клеткой ненавистного тела — давящую, гнетущую силу, которая жгла его изнутри. Святость. Освящённое пространство. Для демона это было хуже, чем для человека оказаться в клетке со змеями. — Ты как? — тихо спросил Ричард, оказавшийся рядом. — На тебе лица нет. — Нормально, — выдавил Абаддон, хотя каждый шаг вглубь часовни давался с трудом. — Противно. — Потерпи, — Ричард подтолкнул его к скамье в самом конце, почти у выхода. — Садись сюда. Дальше тебе нельзя. Абаддон рухнул на скамью, чувствуя, как стены давят на виски. Дети рассаживались впереди, не обращая на него внимания. Шарлотта заняла место рядом с Чарли. Отец Майкл вышел к алтарю в тёмной рясе, с тяжёлым серебряным крестом на груди. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — начал он. — Аминь, — ответили дети хором, автоматически, как заученный урок. Абаддон сидел, вцепившись пальцами в край скамьи. Ему хотелось завыть. Хотелось выбежать отсюда, разорвать на себе одежду, разодрать это проклятое тело, которое не давало ему уйти. Но он сидел. Потому что если встанет — привлечёт внимание. А внимание приведёт к вопросам. А вопросы — к тому, что дети начнут смотреть на него иначе. Он не знал, почему это важно. Но почему-то было важно. Молитва тянулась бесконечно. Чтение псалмов, коллективные песнопения детскими голосами, проповедь отца Майкла о смирении и послушании. Абаддон слушал и чувствовал, как внутри закипает древняя злость. — Господь испытывает нас, — говорил священник. — Он посылает нам трудности, чтобы мы стали сильнее. Чтобы мы научились полагаться на Него, а не на себя. "Испытывает, — думал Абаддон. — Ваш Господь запер меня в теле ребёнка на двести лет. Ваш Господь позволил мне страдать, не имея возможности умереть. Ваш Господь — такой же садист, как мой отец". — Помолимся о тех, кто не с нами, — продолжил отец Майкл. — О Лоре, которая отошла в мир иной прошлой зимой. Упокой, Господи, её душу... — А если она попала в ад? — вырвалось у Абаддона раньше, чем он успел подумать. Тишина рухнула на часовню, как мешок с камнями. Все головы повернулись к нему. Отец Майкл замер с открытым ртом. Шарлотта побледнела. Ричард рядом с ним напрягся. А маленькая Чарли, сидевшая в первом ряду, вдруг сказала: — Лора боялась ада. Она перед смертью говорила: "Я боюсь умирать. А если я попаду в ад?" Шёпот прокатился по рядам. Шарлотта прижала руку к груди. У Чарли на глазах выступили слёзы. — Она была хорошая, — сказала девочка. — Она не могла попасть в ад. Правда? — Конечно, правда, — быстро ответил отец Майкл, бросая на Абаддона уничтожающий взгляд. — Лора сейчас с ангелами. Не слушайте никого, кто говорит иначе. Абаддон хотел возразить. Хотел сказать, что рай и ад — это не про "хороших" и "плохих". Что есть правила, есть долги, есть древний учёт, который не обмануть детской невинностью. Но Ричард положил руку ему на плечо и сжал — больно, предупреждающе. — Молчи, — шепнул он. — Ради себя же. Абаддон замолчал. Но внутри у него всё клокотало. После молитвы, когда дети выходили из часовни, к нему подошёл Дарвин. — Ты знаешь про ад? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь, как оно там? — Знаю, — ответил Абаддон, глядя прямо в глаза мальчику. — Я оттуда. Дарвин не испугался. Только кивнул, словно получил подтверждение своей теории, и отошёл. Абаддон снова почувствовал, что этот ребёнок опасен. --- День тянулся бесконечно. После молитвы были занятия, на них Абаддону было разрешено не ходить. После обеда (снова суп, снова чёрствый хлеб) детей действительно вывели на прогулку. Интернат окружал небольшой сад с голыми деревьями, за которым начиналось кладбище — старые покосившиеся кресты, замшелые камни, пожухлая трава. Абаддон стоял в стороне, наблюдая, как дети носятся по двору. Оливер и Адам играли в догонялки. Чарли лепила снежок, но снег был мокрым и рассыпался. Ронья сидела на скамейке и просто смотрела на небо. Дарвин ходил вдоль забора, разглядывая кладбище. — Там Лора лежит, — сказал кто-то рядом. Абаддон обернулся. Ронья подошла незаметно и теперь стояла рядом, глядя туда же, куда и он. — Вон там, под большим крестом, — она показала рукой. — Мы весной цветы носили. Шарлотта плакала. — Ты её знала? — спросил Абаддон. — Знала. Она хорошая была. Рисовала хорошо. Мне один раз нарисовала лошадку. Я её храню. Ронья замолчала. Абаддон тоже молчал. Ему нечего было сказать об умершей девочке. Он видел тысячи смертей за свою жизнь. Миллионы. Но почему-то именно эта, о которой он знал только по чужим словам, застряла в голове. — Ты боишься умереть? — вдруг спросила Ронья. Абаддон посмотрел на неё. Девочка смотрела серьёзно, без страха в глазах — только любопытство. — Я не могу умереть, — ответил он. — Все могут, — Ронья покачала головой. — Просто не все сразу. — Я пробовал. Не получается. Ронья задумалась. — Наверное, это плохо, — сказала она наконец. — Когда очень хочется, а нельзя. Я тоже хотела умереть. Но Шарлотта сказала, что это грех. И что я нужна здесь. — Шарлотта много чего говорит, — буркнул Абаддон. — Она хорошая, — Ронья посмотрела на него с лёгким укором. — Ты просто не знаешь. Она тоже сирота была. Её родители просто не могут её забрать, потому что денег нет. Но она не жалуется. Абаддон вспомнил дрожащие руки Шарлотты, её испуганные глаза. Она боялась его. И при этом заботилась о детях, которые ей не родные. Странные существа, эти люди. — Беги играть, — сказал он Ронье. — Я постою. — Ты с нами не будешь играть? — Нет. — Почему? — Не умею. Ронья кивнула, будто это было самое разумное объяснение, и побежала к остальным. --- Вечером была снова молитва. Абаддон снова сидел в конце скамьи, сжимая кулаки, пока отец Майкл читал проповедь о смирении. — Будьте как дети, — говорил священник. — Ибо их есть Царствие Небесное. "Царствие Небесное, — думал Абаддон. — Никто из вас не представляет, что это такое. Никто из вас не видел того, что видел я". После молитвы — ужин, потом подготовка ко сну. Дети умывались, чистили зубы, переодевались в длинные ночные рубашки. Абаддону выдали такую же — серую, застиранную, пахнущую чужим телом. — Твоя, — Шарлотта протянула ему свёрток. — Мы нашли по размеру. Абаддон взял рубашку, как берут дохлую крысу — двумя пальцами, с отвращением. — Спасибо, — выдавил он, потому что так было надо. Шарлотта улыбнулась — робко, неуверенно. — Ты сегодня молодец, — сказала она. — Держался. — Я не держался, я просто сидел, — огрызнулся Абаддон. — И то хорошо, — она не обиделась. — Спокойной ночи. Она ушла. Абаддон остался в комнате с шестью кроватями — пять занятых, одна его. Дети уже улеглись, перешёптывались в темноте. — Абаддон, — позвал голос Чарли из темноты. — А ты завтра будешь с нами завтракать? — Буду, — ответил он, потому что деваться некуда. — Хорошо, — удовлетворённо сказала Чарли. — А то ты мало ешь. Худой слишком. — Чарли, спи, — шикнул Адам. — Я сплю, — обиженно ответила девочка и засопела. Абаддон лёг на свою кровать и уставился в потолок. Тот же потолок, что и прошлой ночью. Те же звуки. Те же запахи. Те же люди. — Ненавижу, — прошептал он в темноту. Но в голосе не было прежней уверенности. Потому что где-то на краю сознания, там, где древняя тьма встречалась с человеческой плотью, шевелилось что-то новое. Что-то, чего он не знал за двести лет заточения. Интерес. К Чарли, которая лезет обниматься. К Адаму, который командует. К Оливеру, который ищет партнёра по проказам. К Ронье, которая боится грозы. К Дарвину, который слишком много знает. К Шарлотте, которая боится, но всё равно улыбается. К Ричарду, который не боится вообще. Абаддон закрыл глаза. — Ненавижу, — повторил он в последний раз, проваливаясь в сон. И впервые за двести лет ему приснился не ад.