Черти в церкви

Зиима не думала отступать. К началу третьей недели пребывания Абаддона в интернате морозы сковали землю так, что старые колодцы начали перемерзать, а стёкла в окнах покрылись коркой льда, которую не брало даже утреннее солнце. В комнатах топили печи до красна, но тепло улетучивалось быстрее, чем дети успевали его почувствовать. Абаддон сидел на подоконнике в коридоре и смотрел на замёрзшее кладбище. Белые кресты, белые сугробы, белое небо. Всё сливалось в одно большое белое ничто. — Слезь, простудишься, — сказала Шарлотта, проходя мимо с охапкой белья. — Я не простужаюсь. — Всё равно слезь. Отец Майкл увидит — будет ругаться. Абаддон слез. Не потому что боялся отца Майкла, а потому что не хотел, чтобы Шарлотта волновалась. Странно, но за две недели он начал замечать такие вещи. — Как там больные? — спросил он, когда Шарлотта остановилась поправить съехавшую простыню. Она замерла на секунду, потом продолжила своё дело. — Плохо, — ответила тихо. — Вчера ещё трое слегли. Теперь уже из младшей группы двое. — Дети? — Нет, слава богу, дети пока держатся. Воспитатели. Лили, Томас, миссис Грейвз, ещё двое из кухни. Абаддон помнил Лили — молодую светловолосую девушку, которая иногда помогала Шарлотте с детьми. Она всегда улыбалась, даже когда у неё было плохое настроение. Чарли её любила. — Она поправится? — спросил он, кивнув в сторону комнаты больных. Шарлотта долго молчала. — Не знаю, — сказала наконец. — У неё жар сильный. Не спадает третий день. Она ушла, а Абаддон остался стоять в коридоре, глядя на дверь, за которой лежали больные. --- Днём в их комнате было тихо. Даже Оливер не шумел — сидел на кровати и крутил в руках деревянную лошадку, подаренную кем-то на прошлое Рождество. Чарли прижалась к Шарлотте и не отпускала её ни на шаг. Адам смотрел в окно и молчал. Ронья рисовала что-то угольком на обрывке бумаги. Дарвин читал, но Абаддон видел, что он не вчитывается — глаза бегают по строчкам, но не останавливаются. — Что там? — спросил он тихо, подходя. Дарвин поднял голову. — Ничего. Просто... не читается. — Бывает. — У тебя бывает? Абаддон задумался. Двести лет — это много времени. Бывало всякое. — Бывает, — ответил он. Дарвин кивнул и снова уткнулся в книгу, но Абаддон видел, что тот всё равно не читает. В коридоре послышались шаги — быстрые, нервные. Шарлотта выбежала из комнаты, даже не закрыв дверь. — Что случилось? — Адам вскочил. — Сидите здесь! — крикнула она на бегу и скрылась за поворотом. Дети переглянулись. — Я схожу посмотрю, — сказал Абаддон и, не дожидаясь ответа, вышел. В коридоре было пусто, но из комнаты больных доносились голоса — взволнованные, испуганные. Он подошёл ближе и замер у двери, прислушиваясь. — Не дышит! — это был голос Ричарда, сорванный, почти незнакомый. — Отойди, — отец Майкл, твёрдо, но в голосе дрожь. — Дай я... — Поздно! — это уже женщина, кажется, та, что помогала на кухне. — Поздно, отец Майкл, она уже... Дальше Абаддон не слушал. Он понял. Лили. Он отступил от двери и прислонился к стене. Внутри было пусто. Совсем пусто. Как всегда. Но почему-то эта пустота казалась тяжелее обычной. Через минуту дверь открылась. Вышел Ричард. Лицо у него было белое, глаза красные. — Ты здесь? — спросил он, увидев Абаддона. — Подслушивал? — Слышал. Ричард кивнул. Сел прямо на пол, прислонившись к стене. — Лили, — сказал он. — Не смогли. — Я понял. — Она утром ещё шутила. Говорила, что, когда поправится, научит Чарли печь пироги. Обещала. Абаддон молчал. Он не знал, что говорить в таких случаях. Никогда не знал. — Иди к детям, — сказал Ричард после долгой паузы. — Им сейчас... им нужно, чтобы кто-то был рядом. А я пока... я потом. Абаддон пошёл. В комнате было тихо. Дети смотрели на него вопросительно. — Что там? — спросил Адам. Абаддон посмотрел на них. Чарли, Ронья, Оливер, Адам, Дарвин. Пятеро. Маленькие, беззащитные, живые. — Лили умерла, — сказал он просто. Чарли ахнула и закрыла лицо руками. Ронья замерла, побелев. Оливер выронил лошадку. Адам сжал кулаки. Дарвин закрыл книгу и положил её на колени. Тишина была такая, что слышно было, как потрескивает печь. — Как? — спросил Адам хрипло. — Лихорадка. — А другие? — Не знаю. Чарли заплакала — тихо, по-детски, уткнувшись в подушку. Ронья подсела к ней и обняла, хотя сама тряслась как осиновый лист. Абаддон стоял и смотрел. Он не знал, что делать. Утешать? Он не умел. Говорить правильные слова? Не знал таких. — Она была добрая, — сказал вдруг Оливер. — Лили. Она всегда давала мне лишний кусок хлеба, когда я просил. Говорила, что мальчики растут, им надо много есть. — Она мне книгу давала, — сказал Дарвин тихо. — Про путешествия. Сказала, что когда вырасту, смогу поехать и всё увидеть сам. Абаддон слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не боль — к боли он привык. Что-то другое. Камень в груди, который не давал дышать. — Она не хотела умирать, — сказала Ронья. — Никто не хочет. Она посмотрела на Абаддона долгим взглядом. — Ты умрёшь когда-нибудь? — Нет, — ответил он. — Почему? — Не могу. Ронья кивнула, принимая ответ. — Наверное, это страшно — не мочь умереть, — сказала она. — Когда все вокруг уходят, а ты остаёшься. Абаддон не нашёлся, что ответить. --- Вечером Шарлотта пришла за детьми — вести на молитву. Глаза у неё были опухшие, но держалась она прямо. — Идёмте, — сказала тихо. — Будем молиться за Лили и за других больных. — А можно мы не пойдём? — спросила Чарли, всё ещё красная от слёз. — Надо, милая. Лили бы хотела. Чарли встала и пошла за ней. Абаддон остался в комнате. Отец Майкл махнул рукой — "пусть сидит, если так лучше". Он сидел на кровати и слушал тишину. В коридоре было пусто, только где-то далеко слышалось пение — дети молились. Вдруг дверь приоткрылась. Вошёл Ричард. — Не спишь? — спросил он, садясь рядом. — Нет. — Я тоже не сплю. Думаю. — О чём? Ричард помолчал, собираясь с мыслями. — О том, что мы тут все делаем, — сказал наконец. — Живём, работаем, растим детей, а потом приходим лихорадка — и всё. Нет человека. — Так бывает. — Знаю, что бывает. Но каждый раз как в первый. Абаддон посмотрел на него. Ричард был старше своего возраста — в пятнадцать лет он уже видел слишком много смертей. — Ты боишься? — спросил Абаддон. — Смерти? Не знаю. Наверное, боюсь. Не за себя — за них, — он кивнул в сторону, где была молитвенная зала. — За детей. За Шарлотту. За всех. — За меня? Ричард удивлённо посмотрел на него, потом усмехнулся. — А ты чего бояться? Ты же бессмертный. — Это не значит, что я не могу бояться. — А чего боишься ты? Абаддон задумался. Он не задавал себе этого вопроса двести лет. — Остаться одному, — сказал он наконец. — Навсегда. Ричард кивнул, принимая ответ. — Не останешься, — сказал он просто. — Мы тут. И вышел, оставив Абаддона одного. --- Ночью лихорадка забрала ещё двоих. Абаддон узнал об этом утром от Шарлотты, которая пришла будить детей. Она не плакала — только лицо было серое, как зола. — Томас и миссис Грейвз, — сказала она коротко. — Сегодня ночью. Дети молчали. Они уже не плакали — выплакались вчера. — А остальные? — спросил Адам. — Держатся. Доктор сказал, кризис должен пройти сегодня-завтра. — Если пройдёт. — Если пройдёт. Завтрак прошёл в молчании. Даже Оливер не шутил — сидел, ковырял кашу ложкой и смотрел в одну точку. После завтрака Абаддон вышел в коридор. Ему нужно было двигаться, что-то делать, лишь бы не сидеть в этой тишине. У окна стоял Дарвин. С книгой, но не читал — смотрел на улицу. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я думал, что знаю всё про смерть. Из книг. Прочитал много. Думал, готов. — Оказалось, нет? — Оказалось, нет. В книгах не пишут, какая она на самом деле. Абаддон встал рядом. — Какая? — Тихая, — ответил Дарвин. — И глупая. Приходит и забирает тех, кто не должен уходить. А те, кто должны, почему-то остаются. Он посмотрел на Абаддона. — Ты много видел смертей? — Много. — И как ты с этим живёшь? — Привык. — Это страшно — привыкнуть к смерти. — Страшнее — не мочь умереть самому. Дарвин кивнул и снова отвернулся к окну. --- К вечеру пришла новость — кризис миновал. Оставшиеся больные пошли на поправку. Шарлотта вбежала в комнату, запыхавшаяся, с мокрым от снега платком. — Живы! — выпалила она. — Все, кто остался, живы! Доктор сказал, опасности нет! Дети закричали. Чарли запрыгала, Оливер кубарем скатился с кровати и начал изображать победный танец, Адам улыбнулся впервые за два дня. Ронья подошла к Абаддону и взяла его за руку. — Ты слышал? — спросила она. — Живы. — Слышал. — Хорошо. — Хорошо. Она улыбнулась — слабо, но искренне — и убежала к остальным. Абаддон остался стоять у окна. Смотрел на тёмное небо, на звёзды, которые начинали загораться одна за другой. Трое умерло. Пятеро выжило. Так бывает. Но почему-то сегодня это "так бывает" не укладывалось в голове. Почему-то сегодня он думал о Лили, которая обещала научить Чарли печь пироги. О Томасе, который всегда здоровался с ним в коридоре, даже когда Абаддон не отвечал. О миссис Грейвз, которая ворчала на Оливера, но тайком давала ему лишние куски. Они были живыми. Теперь их нет. — Абаддон, — позвала Чарли. — Иди к нам! Будем играть! Он обернулся. Дети сидели на полу, разложив какие-то игрушки. Чарли махала ему рукой, приглашая. И он пошёл. Потому что они были живы. Потому что они звали. Потому что внутри, под всей этой двестилетней усталостью, под ненавистью к этому месту и к себе самому, жило что-то, что заставляло его идти. — Иду, — сказал он. И сел рядом с ними.