锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

В тот день, когда Ши Удуань выстроил формулу девятизвёздного постепенного восхождения, это вызвало гнев божественных молний девяти небес; в долине Цанъюнь (Долина Серых Облаков) от центра до самой пещеры, где они укрывались, была рассечена огромная трещина, подобная расколу земли; виновник всего произошедшего же, похлопав себя по заду и прихватив свой маленький узелок, ушёл прочь, тогда как все маленькие демоны во всей долине Цанъюнь дрожали от страха, будучи напуганы насмерть. Никто не заметил, что из трещины, рассечённой громом, каждый час цзы (子时 — период с 23:00 до 01:00) медленно поднимался небольшой клубок чёрной ци, настолько бледный, что его едва можно было разглядеть. Ши Удуань напрямую спустился с горы, ведя себя словно деревенский житель, впервые попавший в город; всё казалось ему новым, всё было забавным. Он стоял посреди рынка, давно уже выбросив из головы какого-то отшельника «Цзян Хуа» или отшельника «Хэ Хуа»; он лишь чувствовал, что никогда раньше не видел столько народа, идущего плечом к плечу; мужчины и женщины, старики и дети — у каждого был свой облик; павильоны и террасы, здания и башни, дороги из зелёных каменных плит — всё было таким чудесным. Когда в детстве он слышал, как учитель говорил о «великой тысяче миров» (大千世界 — буддийский термин, обозначающий вселенную) и «множестве живых существ», он лишь слышал звуки, не понимая смысла; теперь же он наконец постиг это сердцем и осознал разумом. Ши Удуань взвалил узелок себе за спину, на плече у него сидела птица Цуйпин ( Изумрудно-экранная птица); его глаза бегали туда-сюда, глядя по сторонам, их просто не хватало, чтобы всё осмотреть; он надул щёки, во рту он держал горячую паровую булочку; хотя эта булочка была куплена наспех в придорожном лотке, она всё же была продуктом человеческого огня и дыма (人间烟火 — метафора обычной мирской жизни), и пахла во много раз вкуснее, чем те постные каши и простые блюда, которые он ежедневно ел со стариком. Ши Удуань съел одну булочку за два-три укуса, но этого оказалось недостаточно; он погладил живот и подумал про себя: «Как хорошо было бы, если бы маленький Ли вышел со мной вместе». Затем его внимание немедленно было привлечено чем-то другим; он решил, что поиск отшельника Цзян Хуа не так уж и срочен, и сначала, забыв о возвращении домой от радости, отпустил себя на волю, подобно стаду без пастуха. Ши Удуань не знал, что в этот момент тот самый Цзян Хуа, которого он искал, находился на горе Цзюлу. Никто не знал, когда и как он поднялся на гору; казалось, будто он действительно прибыл верхом на чистом ветру в лунную ночь; многочисленные заставы и контрольные пункты у подножия горы ничего не заметили. Глава сидел, скрестив ноги, рядом с огромным звёздным диском во дворе; он ничего не рассчитывал, просто держал одну руку над диском, позволяя нескольким нитям звёздного света играть, обвиваясь вокруг его кончиков пальцев; рядом стояла маленькая печка, на которой кипел кувшин с вином. Когда отшельник Цзян Хуа появился за его спиной, Глава даже не поднял головы, лишь указал в сторону и сказал: «Ты пришёл, садись». Цзян Хуа не стал церемониться, приподнял подол одеяния и сел прямо на землю рядом с ним; сам взял чашку, снял кувшин с вином с печки, наполнил себе полную чашку и одним глотком выпил половину, затем спросил: «Где твой обезьяний детёныш? Отправил его?» Глава опустил глаза, перебирая пальцами звёздные нити; он культивировал сотни лет, однако имел облик человека средних лет; тем не менее, всего за несколько дней он стремительно постарел и исхудал; если внимательно посмотреть на его профиль, то среди его длинных бровей, входящих в виски, можно было заметить немного седины. Глава сказал: «Ребёнка Удуаня я доверяю тебе на несколько лет». Отшельник Цзян Хуа, казалось, хотел что-то сказать, но в конце концов лишь вздохнул, допил оставшуюся половину вина; оба помолчали некоторое время, после чего он спросил: «Я шёл из долины задней горы, издалека увидел небесную яму, словно только что пробитую; что случилось?» Глава горько усмехнулся и не ответил. Цзян Хуа покачал головой и сказал: «По ребёнку в три года видно, каким он станет взрослым, по семилетнему — каким будет в старости; твой этот младший ученик в семь лет осмелился поджечь храм предков огнём сюань, а теперь, когда ему едва исполнилось десять с лишним лет, он уже умеет проказничать так, что призывает удар молнии в самого себя; как же быть в будущем? С таким характером, когда он вырастет, разве небо не проткнёт он насквозь, сделав в нём дыру?» Глава мог лишь снова горько усмехнуться и сказать: «В будущем ещё полагаюсь на то, что бессмертный друг (仙友 — вежливое обращение к другому культиватору) возьмётся его строго воспитывать». Цзян Хуа сказал: «Ты воспитывал его десять с лишним лет и воспитал вот до такого состояния; какими же добродетелями и способностями обладаю я, чтобы присмотреть за ним в полной безопасности, чтобы он не ночевал под открытым небом и не питался на ветру, а просто нормально вырос и то хорошо; о каком ещё воспитании может идти речь?» Он широко потянулся, улыбнулся и сказал: «Чей бы ребёнок ни попал ко мне на воспитание, разве не станет он ещё более искривлённым от этого воспитания?» Глава не ответил, вдруг встал; на его вытянутой ладони быстро обвились несколько звёздных нитей; затем свет в звёздном диске резко усилился; среди медленно движущихся звёзд, казалось, поднялся маленький вихрь, который так раздул зелёные рукава одеяния Главы, что они стали полными. Цзян Хуа последовал за его взглядом, остолбенел на мгновение и невольно воскликнул: «Это...» Весь профиль Главы был окутан звёздным светом из того диска; услышав слова, он повернул голову; на его лице, освещённом против света, нельзя было различить ни печали, ни радости, однако глаза его были чрезвычайно глубоки и темны. Цзян Хуа широко раскрыл глаза; прежняя ленивая манера сразу исчезла; он невольно тоже встал и, глядя сверху вниз на перемешанный в клубок звёздный диск, снова невольно взглянул на Главу; колебался долгое время, прежде чем с крайней осторожностью спросил: «Если я не ошибаюсь, это... признак приближающегося крушения гор Тайхан (太行将崩之相 — предзнаменование катастрофы), не так ли?» «Все звёзды в хаосе, горы Тайхан рушатся, демоны и чудовища бесчинствуют...» — Глава вдруг закрыл глаза, его поднятая рука опустилась; те звёздные нити, что ранее обвивали его руки, внезапно все засохли и одна за другой упали; море звёзд на диске восстановило полную тишину, весь свет померк; множество звёзд, словно настоящий песок и гравий, источали лёгкую прохладу, подобную воде, которая медленно окутала этот маленький дворик на вершине горы Цзюлу в ночной темноте; «Бессмертный друг, кто мог подумать, что мы при жизни удостоимся чести встретить такую великую смуту, когда расколются восемь пустынь (八荒 — все удалённые регионы мира, весь мир)». Отшельник Цзян Хуа остолбенел на долгое время, его взгляд резко переместился с кажущегося мёртвым звёздного диска на Главу: «Ты...» Глава поднял руку, останавливая его следующие слова; его пальцы, казавшиеся ещё более худыми и сухими, чем были только что, слегка покачались; помолчав довольно долго, он наконец сказал: «Не нужно лишних слов, это судьба». Он повернулся к отшельнику Цзян Хуа, смотрел на него долгое время, затем сказал: «Бессмертный друг — человек, вышедший из мира (出世之人 — тот, кто отрекся от мирских дел); тебе следует лишь холодно наблюдать со стороны; мы же уже не властны над собой». Цзян Хуа с трудом натянул улыбку и спросил: «Что, ты хочешь отдать мне своего драгоценного ученика? На этот раз тебе не жалко?» Глава сказал: «Быть подобным свободному облаку и дикому журавлю (闲云野鹤 — идиома, означающая жизнь вольного отшельника), не иметь препятствий с миром, тоже неплохо; однако, глядя на того ребёнка, говоря о ловкости, за несколько сотен лет в горах Цзюлу не было никого, кто превзошёл бы его; но ему недостаёт немного ясности ума; он не человек великой мудрости; я боюсь лишь его чрезмерного маленького хитроумия; эх, если не получится... в будущем,ради моего лица, присмотри за ним немного, и ладно». Цзян Хуа остолбенел. Только и слышно было, как Глава продолжил: «У каждого человека своя собственная судьба и карма; если он родился в ответ на небесную кару (应劫而生 — рождение, предопределённое для встречи с катастрофой или испытанием), то кто бы то ни было не сможет вытащить его». Что же касается Ши Удуаня, то он спустился с горы уже целых полмесяца; наконец, наигравшись вдоволь, и вспомнил о деле поиска Цзян Хуа, однако обнаружил, что дорожные расходы полностью закончились. Ему всё казалось забавным; это был первый раз, когда он мог сам покупать себе вещи; тратя деньги, он не умел рассчитывать, не знал ценности денег; вёл себя словно мальчик, раздающий богатство (散财童子 — образ бодхисаттвы, раздающего дары, здесь: расточитель); очень быстро он промотал всё до такой степени, что у него не осталось денег даже на постоялый двор. К счастью, он не был привередлив; той ночью он тайком пробрался в деревенский храм предков (祠堂 — храм рода, где хранятся таблички предков). Обычно храмы у входа в деревню были заперты; если в роду не было важных дел для обсуждения, обычно никто не входил внутрь; однако у этого храма не было даже сторожа; поэтому Ши Удуань воспользовался ночью, подобно маленькому вору, перелез через стену и проскользнул внутрь; обойдя кругом, он увидел, что сорняки на земле были выше его пояса; весь храм был мрачным и жутким; он не испытывал страха; напротив, покачал головой перед большими иероглифами «Верность, Сыновняя почтительность, Честность, Добродетель», покрытыми неизвестно скольким слоем пыли и паутины; затем немного сдвинул стол для благовоний, сдул пыль с деревянного стола и лёг спать. Не забыв похлопать птицу Цуйпин по голове, он тихо сказал: «Тсс, не шуми, осторожно, а то тебя поймают и заберут обратно, чтобы пустить на мясо». Большая птица, у которой уже начало расти новое оперение, брезгливо взглянула на него,и сжалась, свернувшись в мясной комочек, легла у его ног. Один человек и одна птица вот так беспечно уснули; в середине ночи Ши Удуань перевернулся; он как раз рос, и ночью кости иногда болезненно сводило; он бессознательно дёргался, и его поза во сне была очень плохой; птица Цуйпин спокойно лежала там, как вдруг он пнул её ногой поперёк тела и сбросил с деревянного стола. Большую птицу так напугали, что она вспорхнула крыльями; к счастью, каменный пол не расплющил ей лицо; она возмущённо взлетела на стол для благовоний и несколько раз пронзительно пропищала в адрес Ши Удуаня; кто знал, что этот негодный парень спал словно мёртвая свинья, не проявляя ни малейшего намерения проснуться. Птице Цуйпин ничего не оставалось, как переместиться к его голове, устроившись заново в углублении у плеча Ши Удуаня; она только собиралась спрятать голову под крыло, чтобы продолжить отдых, как вдруг деревянные ворота храма со скрипом сами собой пришли в движение, хотя ветра не было вовсе. Птица Цуйпин вздрогнула, вытянула шею; затем послышались звуки «скрип-скрип»; её только отросшие перья встали дыбом; она отчаянно начала клевать Ши Удуаня, затем захлопала крыльями у него над головой, насильно пытаясь разбудить его. Ши Удуань сонно потер глаза, непонимающе глядя на эту птицу, вдруг сошедшую с ума посреди ночи; он увидел, как птица Цуйпин высоко взлетела в воздух и издала пронзительный крик; он нахмурился, прищурил глаза и посмотрел в сторону двери; он увидел несколько бледных пальцев, лежащих на створке двери, и белую одежду старой женщины, которая вплыла, подобно призраку. Эта старая женщина даже не посмотрела на него, напрямую прошла к столу для благовоний, вернула курильницу, которую Ши Удуань отодвинул в сторону, на прежнее место; Ши Удуань поспешно отпрянул назад, освобождая ей место; она с чрезвычайной бережностью протёрла курильницу, зажгла благовония и совершила поклон. Ши Удуань шмыгнул носом, почувствовав, словно старуха поклонилась ему самому; ему стало немного неловко в душе; поэтому он спрыгнул со стола и стал ждать, пока она закончит поклон. Старая женщина только тогда повернулась к нему; её глаза, лишённые блеска, упали на него; этот взгляд был чрезвычайно холоден; Ши Удуань вздрогнул, почувствовав себя так, словно ему плеснули в лицо холодной водой; тогда он довольно бесцеремонно поворошил волосы, улыбнулся и сказал: «Э-э... бабушка, юноша не специально ворвался, просто в кошельке пусто... хи-хи-хи-хи». Эта странная старая женщина посмотрела на него некоторое время, затем поманила его рукой и хриплым голосом сказала: «Иди сюда». Ши Удуань послушно последовал за ней; птица Цуйпин, встревоженная до такой степени, что готова была залезть на крышу, схватила его край одежды клювом и отчаянно тянула назад, одновременно царапая когтями волосы Ши Удуаня; Ши Удуань, обхватив голову и втянув шею, помахал рукой пару раз, затем, схватив птицу Цуйпин за шею и подражая манере Бай Ли, затолкал её себе за пазуху, сказав: «Не шуми». Во дворе постепенно поднялся туман; птица Цуйпин лишь чувствовала, как волны энергии инь сгущаются, образуя подобие огромной пасти; та жуткая старая женщина-призрак вела их прямо в эту огромную пасть. Ши Удуань, подпрыгивая, прошёл вперёд пару шагов и всё ещё спрашивал: «Бабушка, куда ты меня ведёшь?» Старая женщина тогда шагнула одной ногой в эту чёрную, как бездна, пасть и, поманив его рукой, сказала: «Иди сюда». Ши Удуань шёл следом до самого этого места, затем остановился, поднял голову и посмотрел на маленькую старушку, которая была лишь немного выше его самого; склонив голову набок, он подумал некоторое время и сказал: «Бабушка-призрак, я читал в книгах, что это врата Гуаньмэньгуань( врата в царство мёртвых); я живая душа, мне нельзя туда входить». Услышав это, лицо старой женщины изменилось; оно стало уродливым и свирепым, цвет лица приобрёл железно-синий оттенок; Ши Удуань всё ещё не испытывал страха, весело наблюдая за этим представлением, словно смотрел на игру обезьян; увидев, как она меняет лицо, он, обнимая птицу Цуйпин, которая от страха уже закатывала глаза, серьёзно спросил: «Бабушка, ты хочешь обманом заманить живую душу в врата мёртвых; ты хочешь захватить тело (夺舍 — даосская техника, когда дух вселяется в чужое тело, вытесняя оригинальную душу)?» Фигура женщины-призрака внезапно выросла на несколько футов, её облик стал ужасающим; поистине можно было сказать «зелёное лицо, клыки как у тигра»; она быстро бросилась на Ши Удуаня; Ши Удуань, обнимая птицу Цуйпин, ловко отпрыгнул назад и увернулся; однако рот его всё ещё болтал без умолку: «Бабушка, послушай, я объясню тебе; у меня тело мальчика(童男之身 — мальчик, не достигший половой зрелости, считающийся обладателем чистой энергии янь), к тому же я человек, следующих Дао; моя энергия янь слишком сильна; даже если ты вселишься в моё тело, ты не выдержишь долго». Женщина-призрак, вероятно, никогда не видела такого самоуверенного ребёнка; она тоже невольно остановилась на мгновение, глядя на Ши Удуаня со странным выражением лица; Ши Удуань тогда зевнул и сказал: «Я думаю так: я спал в вашем родовом храме, ну... это можно считать неуважением; мне немного стыдно; ты превратилась в злобного духа; обычно это происходит из-за навязчивой идеи, оставшейся от прошлой жизни; какая у тебя есть мечта или желание? Скажи, я выполню её для тебя, и дело с концом». «Какое у тебя есть незавершённое желание?» Женщина-призрак остолбенела на долгое время, одиноко паря в воздухе; от неё доносилось шипение «с-с-с»; спустя долгое время Ши Удуань наконец разобрал, что она произнесла слово «убить»; тогда он с некоторым затруднением почесал волосы и сказал: «Убить? Кого убить? А, точно, ты уже стала злобным духом, наверняка забыла; ой, глядя на тебя, ты застряла в мире живых уже лет сто, наверное; даже если у тебя и были враги, они уже давно умерли почти все; к тому же ты сама не можешь вспомнить, зачем ещё держаться и не отпускать? Лучше как можно скорее переродись и дело с концом...» Женщина-призрак выставила клыки и собралась наброситься на него. Ши Удуань поспешно достал звёздный диск из маленького свёртка сбоку и сказал: «Хорошо, хорошо, хорошо, я рассчитаю для тебя причину и следствие(карму), рассчитать ведь можно, правда?» Птица Цуйпин, услышав, что он собирается рассчитывать карму даже для женщины-призрака, немедленно спокойно закатила глаза, рухнула головой вниз и потеряла сознание. Можно было видеть, как Ши Удуань, бормоча заклинания, вытянул звёздные линии; мягкий звёздный свет исходил из звёздного диска; женщина-призрак невольно сделала шаг вперёд, словно была очарована чем-то; она протянула руку, желая коснуться того комка, подобного белому свету; в ту самую секунду, когда её пальцы коснулись белого света, Ши Удуань, который ранее сидел там, вдруг поднял голову и скорчил ей гримасу. Женщина-призрак была злобным духом уже много лет; всегда она строила гримасы, чтобы вредить другим, но ещё никогда никто не строил гримасы ей; она невольно остолбенела на мгновение; в это самое мгновение из звёздного диска внезапно вырвалась вспышка яркого света; острый свет пронзил её тело; женщина-призрак издала пронзительный вопль; не прошло и мгновения, как она превратилась звёздным диском в струйку зелёного дыма и была поглощена звёздами. Довольно долго свет рассеивался; Ши Удуань похлопал по звёздному диску и лишь почувствовал, что звёздный диск, ставший тусклым после удара молнии, наконец немного восстановил свои силы; покачав головой, он сказал: «Враги давно уже умерли от старости, какая ещё может быть навязчивая идея? Желание вредить людям — вот что на самом деле... эх, первый раз вижу злобного духа, не ожидал, что его так легко обмануть». Птица Цуйпин уже было очнулась, но, услышав эту фразу, снова насмерть перепугалась и потеряла сознание во второй раз; Ши Удуань взвалил её на плечо, другой рукой зажав звёздный диск, медленно-медленно снова взобрался на стол для благовоний, зевнул, перевернулся и лёг спать. На следующий день солнце уже стояло высоко, когда он наконец поднялся; подняв голову, увидел, что в храме сидит человек, удобно расположившись на циновке для медитации, спиной к нему; неизвестно когда, звёздный диск из его узелка оказался в руках этого человека. Ши Удуань потер глаза, спрыгнул с деревянного стола, радостно воскликнул: «Старший Цзян Хуа!» Отшельник Цзян Хуа погладил бороду, обернулся и улыбнулся ему с видом бессмертного, обладающего ветром и костями дао (仙风道骨 — идиома, описывающая благородный, возвышенный облик даосского бессмертного); можно было видеть, как Ши Удуань, громко крича и зовя его, побежал к нему; чувство возбуждения переполняло его; он нырнул головой ему в объятия. Сердце Цзян Хуа ёкнуло от жалости; думая, что отныне этому ребёнку придётся следовать за ним, питаясь ветром и росой (餐风饮露 — идиома, означающая жизнь в лишениях, на природе), он почувствовал большое сострадание; поэтому он решил принять любящий вид, протянул руку, чтобы погладить мягкие волосы юноши; кто знал, что Ши Удуань поднял голову и с лицом, полным трогательности, сказал ему: «Наконец-то я нашёл вас! У меня не осталось ни единой монеты; если бы я ещё не нашёл вас, мне пришлось бы пить северный ветер (喝西北风 идиома, означающая голодать, остаться без средств к существованию)!» Рука отшельника Цзян Хуа, поднятая в воздухе, застыла на месте; Ши Удуань погладил свой маленький животик, ярко улыбнулся, подобно солнечному свету, оскалил ряд маленьких белых зубов и звонко сказал: «Старший, пожалуйста, купите мне лепёшку с ослиным мясом (驴肉火烧 - популярное блюдо северного Китая, слоёная лепёшка с начинкой из тушёного ослиного мяса)!»