锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Ши Удуань, пребывая в крайнем недоумении и полной растерянности, поселился во дворике отшельника Цзян Хуа. Он очень умел довольствоваться любыми условиями; в конце концов, Цзян Хуа кормил его вкусной едой и поил хорошими напитками, книги в подземной каменной комнате можно было читать сколько угодно; встречая места, которые не мог понять, он ещё мог обратиться к Цзян Хуа за несколькими указаниями; самое главное — характер отшельника Цзян Хуа был очень хорош: как бы он ни озорничал и пакостил, какие бы кощунственные вопросы ни задавал, тот всегда сохранял доброжелательное выражение лица и никогда не брал доску для порки, чтобы ударить по мясу; Ши Удуань прожил уже более двух месяцев и вдруг почувствовал, что кожа чешется, ему это было весьма непривычно. Спустя два месяца он наконец почувствовал скуку. Массив Чжоу Юаня преграждал путь снаружи; хотя отшельник Цзян Хуа, когда у него появлялось настроение, бегал повсюду по трём горам и шести рекам, на своей собственной территории он необычайно любил тишину и покой; вокруг маленького дворика было неизвестно сколько больших и малых массивов; кроме нескольких птиц и зверей, которых он воспитал и которые обрели разум, дикие существа в этих горах, словно зная о его могуществе, сознательно не приближались сюда. Когда отшельник Цзян Хуа был дома, он ещё мог рассказывать ему разные диковинные истории, что было довольно интересно; однако, живя в горах, он каждые несколько дней уходил в затворничество; стоило ему уйти в затворничество, как три-пять дней нельзя было увидеть даже его тени; заботиться о Ши Удуане оставалось только Хэ Туну. Этого Хэ Туна просто невозможно было назвать скучным; говоря или действуя, он во всём следовал правилам и предписаниям; целый день нельзя было увидеть на его лице даже подобия улыбки; он ходил с лицом, похожим на белый паровой колобок, и целый день твердил одно и то же: «Младший брат-даос, пора идти учиться», «Младший брат-даос, время обеда», «Младший брат-даос, пора вставать»; либо: «Младший брат-даос, у всех вещей есть дух, не следует притеснять слабых и малых», «Младший брат-даос, ты не изучал искусство массивов, не броди повсюду». Поэтому, хотя еды и питья было вдоволь и не нужно было получать побои, Ши Удуань всё же неизбежно начал тосковать по своим дням в горах Цзюлу. Там было столько старших и младших братьев-учеников разных размеров, были все маленькие демоны из долины Цанъюнь, а самое главное — была маленькая Ли. Больше всего ему нравилось играть с Бай Ли; во-первых, Бай Ли была самой красивой «девочкой», какую он когда-либо видел; мальчики этого возраста лишь смутно начинали понимать немного о том, что «мужчины и женщины различны» (男女有别 — конфуцианский принцип разделения полов); с одной стороны, они не любят играть с девочками, с другой стороны, они не могут удержаться от тайного желания привлечь внимание девочек, особенно самой красивой. Однако на горе Цзюлу детей одного возраста с Ши Удуанем было немного; к тому же он был закрытым учеником Главы Дао и не особо контактировал с учениками, обучающимися на периферии; поэтому он не знал, что «молодым господам весь день играть с девочками — дело бесчестное»; он с радостью целыми днями позировал и привлекал внимание перед этой маленькой красавицей. Во-вторых, характер у Бай Ли был хороший: стоило Ши Удуаню подразнить его, как он улыбался; что бы ему ни дали, он говорил, что красиво; он никогда не вёл себя так, как старшие и младшие сёстры со стороны великого учителя Ку Жо, которые без причины капризничали и, собравшись вместе, щебетали так громко, что от этого болела голова. В этот день Ши Удуань выбрался из подземной каменной комнаты, потянулся, увидел, что птица Цуйпин клюёт зерно во дворе, подло подбежал к ней и пнул кончиком ноги; большая птица сильно ударила его в ответ — новые перья у неё уже немного отросли по всему телу только задница всё ещё была лысой, что выглядело несуразно и крайне смешно; её уже высмеял выводок кроликов-духов, которых выращивал Цзян Хуа, что сильно задело её самолюбие; поэтому последние два дня она особенно ненавидела Ши Удуаня как виновника всего произошедшего. Ши Удуань, подобно маленькой обезьянке, присел на каменный столб во дворе, одной рукой поддерживая подбородок, который снова стал более острым; он рос слишком быстро, одежда стала ему коротка, запястья обнажились; он вздохнул в пустоту и сказал птице Цуйпин: «Глупая птица, я соскучился по маленькому Ли и учителю». Птица Цуйпин среди своих дел бросила на него взгляд, продолжила сосредоточенно клевать зерно; будучи достойным плоско-пернатым скотом, она совершенно не могла понять меланхоличное и преждевременно созревшее сердце юноши, который «маленький мальчик сидит на дверном столбе, плача и крича, требуя жену» (小小子，坐门墩，哭着喊着要媳妇 — народная прибаутка). Ши Удуань немного повздыхал там, но, к сожалению, по своей природе он был человеком, который расцветает, стоит дать ему немного солнца; не прошло и мгновения, как он полностью растратил ту крупицу меланхолии, которую с трудом накопил; затем он ещё немного посмотрел вниз на птицу Цуйпин, вдруг вскочил, побежал в свою комнату, собрал свой узелок, выпрыгнул наружу, прыгая и скача, хлопнул ладонью по птице Цуйпин так сильно, что чуть не сбил её с ног, и сказал: «Пойдём, попрощаемся со старшим и вернёмся домой!» Ответом птицы Цуйпин на это было то, что она длинными когтями царапнула его по руке, развернулась и повернулась к нему спиной, на которой не росло ни травинки. Когда Ши Удуань нашёл Цзян Хуа, он обнаружил, что этот старший, который обычно почти всегда выполнял любые его просьбы, на этот раз внезапно стал несговорчивым; как бы он ни озорничал, ни настаивал до смерти, какие бы причины ни приводил, Цзян Хуа лишь с улыбкой смотрел на него и отвечал мягким, но решительным покачиванием головы. Ши Удуань подумал про себя: «Ты не позволяешь мне уйти, неужели я не могу уйти тайком сам?» Поэтому ночью он нашёл верёвку, связал клюв птицы Цуйпин, чтобы она не кричала, прижал крылья постоянно трепещущей большой птицы и один человек, ступая легко и тихо, выбрался наружу. Массив Чжоу Юаня у входа он уже проходил однажды вместе с отшельником Цзян Хуа; к тому же, даже если бы не проходил, за эти дни, сидя в подземной каменной комнате и читая книги, он чувствовал, что уже изучил книги по основам искусства массивов на семь-восемь десятых, и давно уже не считал этот не очень высокий уровень массива чем-то серьёзным. Однако, дойдя до ворот дворика, Ши Удуань остолбенел. Массив переднего двора неизвестно когда был кем-то изменён; камни и море бамбука переплетались друг с другом; это море бамбука было подобно огромному водовороту; стоило взглянуть несколько раз, как казалось, будто оно хочет засосать его сознание; даже лунный свет, падающий в лес, казалось, имел сложные изгибы; это заставляло людей почти невольно подозревать, что это не массив, а иллюзорный мир, созданный сверхъестественными силами. Ши Удуань сделал шаг, затем остановился; птица Цуйпин, которая неизвестно когда выскользнула из его рук и упала на землю, уставилась на тот участок моря бамбука, невольно покачала головой и помахала хвостом несколько раз, словно пьяная; она сделала два круга по восьмёрке на месте, вытянула шею вперёд и с звуком «пух» рухнула на землю, больше не двигаясь. Ши Удуань вспомнил свои громкие слова, достал из-за пазухи огниво и решил устроить пожар, сжигающий соединённые лагеря (火烧连营 — историческая отсылка к битве при Илине, где Лю Бэй потерпел поражение из-за пожара). Но кто знал, что искры, падая на травы и деревья, не только не загорались, но наоборот, с легким дуновением гасли. На земле смутно проступил слой зелёных заклинаний, сверкающих, словно волны; мгновенно они исчезли. Это Цзян Хуа, опасаясь, что он подожжёт огонь, наложил на всю вершину горы такое «заклинание защиты от огня». Поэтому, когда на следующий день Цзян Хуа вышел из комнаты, он увидел, что Ши Удуань свернулся в маленький комочек, спал во дворе, подложив под голову свой маленький узелок; в руке он всё ещё сжимал маленькую деревянную палочку, а на земле был ряд беспорядочных алгоритмов решения массива, к сожалению, нерешённых. Птица Цуйпин, вероятно, из-за того, что голова была слишком мала, а живот слишком был велик, не вынесла таких требующих ума вещей и всё ещё лежала в обмороке, раскинув конечности в четыре стороны. Отшельник Цзян Хуа, заложив руки за спину, опустил голову и внимательно посмотрел, не выдержал и улыбнулся, подумав про себя: «Эта маленькая штучка, учась менее двух месяцев, ещё даже не вошла во врата знаний, а методы решения массива уже знает целый набор, выглядит вполне правдоподобно, к сожалению, даже края не касается». Таким образом, Ши Удуань мог лишь с крайней беспомощностью подчиниться тирании всемогущего «массива шести возвращений» отшельника Цзян Хуа. Если только хозяин массива не пожелает выпустить его, Ши Удуань ещё некоторое время сможет лишь лежать на склоне горы. В отличие от тех начальных массивов, имеющих фиксированный подход к решению, и даже от тех мёртвых массивов, которые, хотя и основаны на начальных массивах и имеют изменения, всё же можно открыть, следуя одному пути, «массив шести возвращений» был живым массивом. Цзян Хуа сказал: «Этот массив каждую секунду изменяется вслед за движением звёздных путей; только рассчитав все траектории звёздного неба южного направления, можно найти путь решения массива. Пока звёзды изменяются, массив изменяется; каждый раз, когда путь звёзд меняется на долю цуня (寸 — мера длины, около 3,3 см) в каком-либо направлении, массив шести возвращений может перевернуть небо и землю». Видя, как глаза того юноши беспокойно бегали, явно обдумывая какую-то плохую идею, Цзян Хуа небрежно постучал костяшкой веера ему по голове и сказал: «Не нужно придумывать всякие грязные трюки; пока ты за один день не решишь этот массив, будешь практиковаться здесь со мной». Ши Удуань надул губы и сказал: «Старший, вы всё время держите меня в заточении; если моя супруга останется дома одна и выйдет замуж повторно, что тогда делать?» Цзян Хуа действительно не знал, смеяться ему или плакать; Ши Удуань же с самым серьёзным видом начал торговаться: «Если вы не позволяете мне вернуться, это тоже хорошо, но тогда я должен написать письмо домой моей супруге». Отшельник Цзян Хуа покачал головой и не стал обращать на него внимания. Ши Удуань тогда с кряхтением достал бумагу и кисть, лёг на стол и, выводя каждый иероглиф аккуратно и правильно, начал писать письмо Бай Ли; он написал бессмысленную чушь толщиной в целую стопку, болтовня была такова, что можно сказать «три листа бумаги без осла»; затем он осторожно подул, чтобы высушить чернила, вложил в конверт и запечатал, привязал к ноге птицы Цуйпин; после этого он открыл свой драгоценный узелок, осторожно достал звёздный диск, с грохотом высыпал всё содержимое: браслеты, серьги, шпильки, нити, колокольчики, нефритовые подвески, кошели, шнуры целая гроздь и цепочка вещей, всё вывалилось наружу. Только и слышно было, как Ши Удуань сказал: «Ты тоже отнеси эти вещи маленькому Ли, всё это я купил для него». Птицу Цуйпин так напугало это сияние жемчуга и сокровищ, эта пудра и румяна, что она свалилась со стола. Ши Удуань не обратил внимания, всё это одним махом упаковал в узелок и привязал к ноге птицы, которая в этот момент выглядела чрезвычайно худой и костлявой. «Лети», — сказал Ши Удуань. Птица Цуйпин жалобно протащила этот узелок, который был почти такого же размера, как она сама, сделав шаг вперёд, и дважды пропищала в знак протеста. Ши Удуань ткнул концом кисти в её лысую задницу и снова сказал: «Эй, ты столько ела, столько жира набрала, куда всё делось? Не ломись, быстрее лети!» Птица Цуйпин с крайней беспомощностью могла лишь несколько раз взмахнуть крыльями, стряхнув несколько недавно отросших перьев; пролетев не более двух чи (尺 — мера длины, около 33 см), она упала,отягощённая грузом; жалобно моргала глазами-чёрными бобами, взглядом обвиняя Ши Удуаня. Ши Удуань почесал волосы, вдруг усмехнулся «хи-хи»; птица Цуйпин дрогнула, поняв, что у него снова появилась глупая идея, и почувствовала нечто вроде надвигающейся катастрофы. Можно было видеть, как Ши Удуань произнёс магическую формулу, дунул на птицу Цуйпин; перья птицы встали дыбом; она мгновенно почувствовала неладное, но бежать было уже поздно; она почувствовала, что на заднице стало горячо; обернувшись, увидела, что сзади, подобно блуждающему огню, загорелся маленький огонёк; она попыталась загасить его крыльями, но чем больше махала, тем больше становилось пламя; ей ничего не оставалось, как, истошно крича, взлететь и лететь прочь, спасая свою жизнь. Ши Удуань стоял на месте, подняв голову и глядя на птицу Цуйпин, оставляющую за собой полоску маленького дыма; думая о том, что он всё ещё заперт на пике, он испытывал в сердце некоторую зависть. В это же время в долине Цанъюнь царил полный беспорядок. «Зеркало кармы» (业镜 — зеркало, отражающее грехи и судьбу), установленное Королём Демонов Бай Цзыи в долине, внезапно и необъяснимо треснуло; гладкая поверхность зеркала также потускнела; это зеркало, в которое обязательно должны были смотреться все маленькие демоны после обретения человеческой формы, испросив разрешения у Короля Демонов неожиданно проявило признаки приближающейся смерти. Легенда гласит, что «Зеркало кармы» в долине Цанъюнь является драгоценным зеркалом клана Небесных Лис, дарованным Небом в самом начале творения мира, в эпоху Хаоса; даже если бы в него ударила божественная молния, оно бы не пострадало; поэтому его внезапное растрескивание без причины никоим образом не было добрым предзнаменованием. Бай Цзыи каждый день водила нескольких старейшин вокруг Зеркала кармы, охраняя его, но всё же беспомощно наблюдала, как поверхность зеркала слой за слоем покрывалась серостью. Однако обо всём этом она не сказала Бай Ли ни слова; каждый раз, видя его, она ещё и насильно выдавливала на лице улыбку. Бай Ли был очень свободен; на его щеках всё ещё не было ни капли румянца, однако человек, казалось, уже значительно вырос; изначально он выглядел как юноша примерно такого же размера, как Ши Удуань, но после нескольких дней разлуки, казалось, вырос до пятнадцати-шестнадцати лет; его высокая и стройная фигура уже сформировалась. Бай Цзыи поспешно вернулась извне, увидела, что Бай Ли неожиданно ждёт её у входа в пещеру, слегка опешила, с некоторым колебанием улыбнулась ему и спросила: «Что ты здесь делаешь?» Бай Ли не произнёс ни звука, лишь молча поднял голову и осмотрел её. Бай Цзыи стало весьма некомфортно от его взгляда; улыбка на её лице застыла; она отвела глаза и сказала: «Мать сегодня устала, пойду внутрь переоденусь, играй сам». Бай Ли однако тихо усмехнулся, опустив голову, и всё тем же кажущимся особенно мягким голосом сказал: «Матушка?» Шаги Бай Цзыи остановились; можно было видеть, как Бай Ли поднял брови и медленно, неторопливо продолжил: «Матушка, вы действительно моя мать?» Брови Бай Цзыи дёрнулись; она с трудом улыбнулась и сказала: «О чём это ты говоришь, дитя? Если я не твоя мать, то кто же ещё?» Бай Ли протянул ладонь; эти длинные, тонкие и белые руки были невероятно красивы; он опустил глаза и сказал: «С тех пор как у меня появилась память, кроме того времени в детстве, когда я ещё не мог принять человеческую форму и у меня была пара лисьих ушей, я совершенно не помню, как выглядит моё истинное тело; разве это не странно?» Бай Цзыи поспешно сказала: «Это потому, что твой отец не из нашего клана...» Бай Ли однако снова прервал её, прямо подняв глаза; его взгляд, подобный молнии, заблокировал её слова; он тихим, нежным голосом сказал: «И кроме того, разве в Поднебесной есть причина, по которой родная мать боится своего собственного сына?» Бай Цзыи онемела; её зрачки внезапно расширились; шаги её словно застыли на земле; она жёстко посмотрела на Бай Ли; не прошло и мгновения, как на её висках выступил пот. Именно в этот момент птица Цуйпин, подобно зажжённой петарде, с шумом гор и рёвом морей врезалась в Пещеру Огненного Лотоса, силой разбив напряжённую атмосферу между двумя людьми; в одно мгновение из тела Бай Ли вырвалась некоторая острая аура убийственной энергии; лишь разглядев, что это птица Цуйпин, он невольно остолбенел, и его выражение лица смягчилось. Бай Цзыи поспешно воспользовалась возможностью, быстро что-то сказав, развернулась и, не оборачиваясь, вошла внутрь. Бай Ли небрежно щипком погасил маленький огненный шарик позади птицы Цуйпин, посмотрел на её спину, не стал давить дальше, на его лице лишь появилась улыбка, полная некоторой насмешки.