锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

На вершине горы Цзюлу, среди проливного дождя, пустая императорская колесница выглядела несколько жалко. Придворный слуга, полностью промокший, держал большой зонт, под которым стоял мужчина. Ему было около тридцати лет, черты лица можно было назвать весьма правильными; по идее, он должен был находиться в расцвете сил, однако вид его казался не очень бодрым: уголки глаз и кончики бровей слегка опущены, будто даже несло на нём некоторое дыхание угасания. На голове у него была золотая шапка с изображением цикады, одет он был в тёмно-чёрное одеяние [цзюньсюаньпао (袀玄袍) — парадное облачение императора эпохи Хань, символизирующее небесную власть], с фиолетовой лентой для печати [цзысишоу (紫玺绶) — лента, крепящаяся к императорской печати, знак высшей власти], на обоих плечах были изображены солнце и луна, воротник пересекался красным цветом, слева и справа располагались изображения дракона и феникса — всё это соответствовало одеянию императора во время большого придворного приёма. Этим мужчиной был император Великой Цянь, правящий уже более десяти лет. На вершине горы дул ветер; хотя придворный слуга изо всех сил старался защитить его, всё же несколько капель дождя попали на императора, но тот совершенно не обращал на это внимания, не моргая смотрел прямо на платформу Сюаньцзун тяньтай (玄宗天台) [«Небесная платформа школы Сюаньцзун» — священное место для проведения ритуалов даосской школы Сюаньцзун]. На этой платформе Сюаньцзун преклонил колени старик, весь проникнутый благоговением, падая ниц к земле; его седые волосы слегка дрожали от холодного ветра и горького дождя, отчего фигура его казалась ещё более худой и сморщенной. Сильный ветер на вершине горы Цзюлу заставлял флаги на императорской колеснице громко трепетать, однако старик в простой белой одежде, казалось, ничего не чувствовал: он неподвижно стоял на коленях, тихо бормоча что-то себе под нос, с закрытыми глазами. У края платформы на коленях стоял человек средних лет, также смотревший в сторону старика. Вокруг, центром чего являлась эта платформа, сидели по кругу двенадцать истинных людей [чжэньжэнь (真人) — титул высокореализованных даосских мастеров, означающий «истинный человек», достигший единства с Дао] школы Сюаньцзун во главе с Би Тань чжэньжэнем (碧潭真人) [«Истинный человек Зелёного Пруда» — младший брат основателя школы, один из трёх современников главы школы], младшим братом учителя-основателя. Снаружи этого круга, согласно строю Ганчжэн [Ганчжэн чжи чжэнь (罡正之阵) — «строй Небесной Праведности», защитный магический порядок, использующий силу небесных звёзд], были размещены ещё восемьдесят один ученик. Школа Сюаньцзун, начиная от её главы — Даоцзу(Глава Дао) (道祖) [«Предок Пути» — титул основателя даосской школы], имела среди современников только троих: старшего младшего брата Би Тань чжэньжэня, младшего младшего брата Банья чжэньжэня (半崖真人) [«Истинный человек Половины Утёса»] и младшую сестру Ку Жо. А «двенадцать истинных людей» — это двенадцать выдающихся представителей следующего поколения школы Сюаньцзун, каждый со своими особенностями. Ши Удуань, занимавший положение последнего закрытого ученика Главы Дао, фактически получил высокий статус по поколению. В данный момент Банья охранял ритуал с одной стороны, а Ку Жо отсутствовала: она и большинство её учеников были женщинами; ныне император по неизвестной причине прибыл сюда вместе со всеми гражданскими и военными сановниками, поэтому её неявка, хоть и представляла некоторую недостаточность в соблюдении этикета, всё же не являлась чем-то особенно странным. Странным было то, что среди присутствующих не оказалось самого главы Дао. Внезапно налетел сильный порыв ветра, подхватил с земли ветку дерева и прямо полетел в сторону старика, находящегося в центре платформы. Ветер был настолько силён, что эта лёгкая деревянная палочка словно несла в себе острую, пронзительную силу. Банья испугался, мгновенно выбросил палец, направив энергию в эту ветку; в мгновение ока ветка с треском «па!» сломалась надвое: одна половина взвилась в небо, другая, промелькнув мимо затылка старика, рассыпала его причёску-пучок; его седые волосы, среди которых пробивалась некоторая сухость и увядание, немедленно рассыпались, распластавшись по худой спине старика, создавая поистине потрясающее зрелище. Император невольно сделал полшага вперёд, в глазах его читалось беспокойство. Однако Би Тань внезапно поднял взгляд и тихо, но быстро произнёс: «Плохо дело!» Едва он закончил говорить, как та половина ветки, которую Банья отправил в небо, прямо полетела к одной из горных ламп [шаньдэн (山灯) — ритуальный фонарь, устанавливаемый в горах для связи с небесами, символ жизненной силы и судьбы]; эта лампа, которую не мог погасить даже горный дождь, на миг заколебалась, и под взглядами всех присутствующих, исполненными ужаса, пламя её становилось всё меньше и меньше. Император воскликнул: «Тайфу!» [Тайфу (太傅) — «Великий Наставник», высший почетный титул для главного учителя императора]. Старик, лежавший ниц на земле, вдруг рванулся вперёд и выплюнул кровь на расстояние более одного чи [чи — традиционная китайская мера длины, примерно 33 см]. Страж, стоявший рядом, немедленно опустился перед ним на колени и тихо сказал: «Ваше Величество, нельзя». Император на мгновение колебался, но всё же остановился. Тем временем голоса членов секты Сюаньцзун, проводящих ритуал, становились всё громче и громче; этот гулкий звук, казалось, заставлял дрожать саму землю. Однако та горная лампа так и не зажглась вновь: она покачалась пару раз и окончательно погасла. Старик, стоявший на коленях на земле, вдруг поднял голову; широко раскрыв глаза, он пристально смотрел на уже погасшую небесную лампу [тяньдэн (天灯) — «небесный фонарь», символ связи между небом и землёй, часто используется в ритуалах изменения судьбы]. Он протянул руку. Банья и Би Тань, находясь друг от друга на расстоянии более десяти шагов, переглянулись: Банья серьёзно покачал головой, в глазах же Би Таня мелькнул огонёк надежды. В этот момент человек средних лет, стоявший у края платформы, почтительно держа в обеих руках кинжал, поднялся на платформу и передал его старику. Старик посмотрел на этот кинжал некоторое время, вдруг слегка улыбнулся, в выражении его лица появилось нечто вроде облегчения; затем он обратным движением воткнул кинжал себе в грудь. Насколько глубоко вошёл этот удар, осталось неизвестным; вскоре кровь из его груди начала стекать вниз по лезвию кинжала, однако словно какая-то сила направляла её: постепенно она превратилась в тонкую линию, затем маленький вихрь подхватил эту линию, сделанную из крови, и понёс её вверх, к месту погасшей горной лампы; вдруг она вспыхнула огнём и вновь зажгла эту лампу, правда, исходящий от неё свет теперь нес в себе едва заметный красноватый оттенок. Лишь после этого ветер и дождь постепенно утихли. Старик, запрокинув лицо к небу, спокойно остался стоять на коленях, с кинжалом, торчащим из груди, словно уже умер. Неизвестно сколько времени прошло, прежде чем Би Тань снова поднялся и протяжно произнёс: «Ритуал — завер — шён!» Едва он закончил говорить, как император немедленно подобрал полы своего одеяния, сделал два-три быстрых шага, взбежал на платформу и поддержал шатающегося старика: «Тайфу, вы...» Старик растерянно поднял голову; взгляд его уже стал рассеянным. Император, опустив глаза, посмотрел на кинжал в его груди, стиснул зубы и уже собирался вынуть его; рука уже схватила рукоять кинжала, но Би Тань, неизвестно когда подошедший к нему сбоку, тихо сказал: «Ваше Величество, Тайфу использовал кровь своего сердца, чтобы зажечь седьмую горную лампу; сейчас он непременно хочет сказать Вам что-то важное. Если Вы вынете кинжал, то уже не услышите его слов». Черты лица императора на мгновение исказились почти до неузнаваемости, пальцы его слегка задрожали. Старик же вдруг поднял руку и схватил красно-пурпурный воротник императорского одеяния; словно перед самой смертью озарившись последним проблеском жизни, он ярко засиял глазами и сказал: «Старый слуга... зажёг семь горных ламп, чтобы для нашей Великой Цянь занять семьдесят лет небесной судьбы, однако... однако...» Он судорожно вдохнул воздух, словно что-то застряло у него в груди, и, собрав все последние силы, произнёс: «Сердце муравья и мокрицы [лоуи пифу (蝼蚁蚍蜉) — идиома, означающая ничтожных существ, пытающихся противостоять огромной силе; в данном контексте намёк на дерзость вмешательства в волю Неба] не может измерить... не может измерить волю Вышнего... Судьба освещает летящую красноту, скоро появится... скоро появится...» Больше он говорить не мог; всё его тело начало биться в конвульсиях. Он смотрел на императора, затем слегка перевёл взгляд сквозь него на человека средних лет, стоявшего в стороне и тихо плачущего; его сине-фиолетовые губы дрожали. Ему казалось, что в груди у него тысячи слов, которые он хочет сказать — он ещё не увидел, как Поднебесная наслаждается благоприятной погодой и хорошими урожаями, ещё не увидел, как простой народ живёт в мире и довольстве; эта крайняя степень неудовлетворённости и сожаления, намертво закупорила его грудь, словно даже кровь в сердце застыла и перестала течь. Человек средних лет с глухим стуком «птун!» упал на колени и, рыдая, воскликнул: «Отец, уходите спокойно! Ваш сын непременно будет помогать нашему Императору, отдавая все силы ради земель Великой Цянь!» Свет в глазах старика постепенно угасал; рука его, судорожно сжимавшая воротник императорского одеяния, медленно теряла силу и безвольно опустилась вниз. В его глазах, будто увидевших десять тысяч ли рек и гор, теперь осталась лишь пустота; наконец, не осталось ничего. Этот знаменитый государственный деятель своего времени, умирая, оставил после себя лишь одно — дряхлое, согбенное тело в этом мире. В тринадцатый год правления Великой Цянь бывший наставник императора Янь Хуайпу на вершине горы Цзюлу, между небесными платформами школы Сюаньцзун, зажёг семь горных ламп, чтобы спасти небесную судьбу Великой Цянь; ветер поднялся, лампы погасли, тогда он продолжил их горение собственной сердечной кровью. В этот момент Ши Удуань наконец ясно увидел обстановку за задней горой: вся долина Цанъюнь (苍云谷) [«Долина Серых Облаков»] была окутана чёрным дымом; демоны в облике животных разных размеров в панике разбегались кто куда, дрожа от страха. Он, находясь на возвышенности, видел, что наиболее густым этот чёрный дым был возле пещеры Огненного Лотоса, где он клубился, не рассеиваясь. Удуань схватил оленьего демона, полузверя-получеловека, пробежавшего мимо него, и спросил: «Что случилось в долине? Что произошло с госпожой Бай? и другими?» Олений демон был так напуган, что глаза его чуть не вылезли из орбит; дрожащим голосом он произнёс: «Уж-ужасно! Божественная молния разбила подземные жилы долины; сегодня к тому же это совпало с иньским временем, иньским месяцом и иньским днём; кто-то применил технику обращения судьбы [ни мин шу (逆命术) — «искусство противления судьбе», запрещённый метод изменения предопределённого хода событий], чтобы зажечь лампу заимствования судьбы [цзе юнь дэн (借运灯) — ритуальный фонарь для временного заимствования удачи или судьбы у Неба]; Великая Печать [Да Фэн (大封) — магическая печать, сдерживающая тёмные силы или демонов] разорвалась! Небесный Демон [Тяньмо (天魔) — высший демон, воплощение хаоса и разрушения, часто противопоставляется небесному порядку] собирается спуститься в мир!» То, что он говорил о всяких божествах, призраках, небесных и земных демонах, Ши Удуаньполностью проигнорировал; не дав ему договорить, он торопливо спросил: «А где Сяо Лицзы? Где Бай Ли?» Олений демон сначала опешил, словно не понимая, о ком идёт речь; тогда юноша добавил: «Она дочь госпожи Бай, та самая, которая...» Олений демон весь затрясся, на лице его появилось выражение, будто он увидел привидение; он едва не обмочился от страха к счастью, нижняя часть тела у него была звериной, поэтому штанов он не носил. Он яростно вырвался из рук Ши Удуаня и закричал: «Я не знаю! Я не знаю!» и, не оборачиваясь, убежал прочь. Удуань топнул ногой и, двигаясь навстречу всем разбегающимся мелким демонам, ринулся вглубь долины. В душе у него поднялось густое чувство тревоги: он никогда в жизни не испытывал подобного беспокойства; это почти впервые заставило его почувствовать страх. Однако он подумал про себя: «Это всё равно что дома начался пожар, а жена внутри; пусть даже мужчина очень боится, разве может он оставить её одну в огненном море?» Поэтому этот маленький мужчина без колебаний ринулся вниз. Чем ближе он подходил к чёрному входу в пещеру Огненного Лотоса, тем быстрее билось его сердце; когда он наконец оказался у входа, руки и ноги его стали ледяными, икры ног слегка сводило судорогой, колени при ходьбе заметно подгибались. Ши Удуань остановился, посмотрел на птицу Цуйпин, лицо которой побелело как бумага, и сказал большой птице: «Лети повыше; там чёрный дым менее густой. Не входи со мной внутрь». Цуйпин легонько клюнула его в нос — жест вышел необычайно нежным. Ши Удуань слегка опустил руку, поторапливая: «Быстрее, лети». Однако птица словно прилипла к его руке и ни за что не хотела двигаться. Ши Удуань некоторое время смотрел ей в глаза; спустя мгновение он вздохнул, привязал к спине птицы звёздный диск, сияние которого становилось всё бледнее, и вместе с большой птицей побежал внутрь пещеры, на бегу крича во весь голос: «Сяо Лицзы! Где ты?» «Сяо Лицзы, ты...» Его голос застрял в горле, потому что все лисьи демоны разного размера, находившиеся в пещере Огненного Лотоса — одни с человеческими лицами, другие с лисьими мордами — одновременно обернулись и уставились на него. Королева лис Бай Цзыи стояла посередине, держа в руках длинный меч, остриё которого было прижато к груди какого-то человека. Этот человек был привязан к платформе в центре; внешне он напоминал юношу лет пятнадцати-шестнадцати; белый край его одежды уже был полностью пропитан кровью, однако глаза его оставались открытыми, словно пока не вытечет последняя капля крови, тёмная, глубокая ненависть в этих глазах не рассеется. Стоило лишь бросить на него взгляд, как сразу становилось холодно на душе. Хотя внешний вид изменился, черты бровей и глаз остались узнаваемыми, выражение лица тоже было прежним, поэтому Ши Удуань лишь на мгновение остолбенел, а затем сразу понял — это Бай Ли! Взгляд Бай Ли упал на него; тот холодный, жёсткий взгляд слегка смягчился, в нём появилась некоторая растерянность. Удуань не успел подробно обдумать, почему Бай Ли вдруг так вырос, и почему он вдруг немного... стал похож на мужчину, потому что по сравнению с фактом «мать Бай Ли хочет убить его» всё остальное было легче пуха. В состоянии крайней спешки он быстро сообразил, повернул глаза и, глуповато усмехнувшись, сказал: «Ой, э-э... простите, простите, я случайно ошибся дорогой».