锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Много лет назад, когда Ши Удуань [кит. 施无端 — имя персонажа] ещё проказничал на горе Цзюлу, он считал, что даосская практика и культивация, расчёт звёзд и управление мечом — всё это совершенно обычные дела, а секта Сюаньцзун и три великие секты были само собой разумеющимися. Когда учитель ещё был жив, Ши Удуань даже имел счастье однажды отправиться вместе с ним в секту Махаяны [кит. 大乘教宗 — секта Великой Колесницы, одна из трёх великих]. Что полезного он там видел — давно уже не помнит, но глубокое впечатление оставила их пища, такая пресная, что хоть птицу клюй: каждый день вода да редька, он чувствовал, что его уши от этого даже удлинились. В детстве старшие — включая самого Главы Дао— постоянно внушали ему прекрасную историю: практикующий Дао должен культивировать тело и дух, следовать учению, творить добрые дела. Практикующих Дао мало, потому что этот путь труден, и ступив на него, нужно иметь решимость в одиночестве упорно искать истину, сострадать всем живым существам и не менять своих основ под любыми испытаниями. Если обобщить эти величественные речи, то получится, что практикующие Дао — люди чрезвычайно выдающиеся, они пекутся о всех живых существах Поднебесной, поэтому по праву должны почитаться всеми живыми существами, а их статус священен и неприкосновенен. Ши Удуань когда-то верил в эту историю — вскоре после того, как сменил штанишки с разрезом, когда ещё не знал, что слова «все живые существа Поднебесной» и «сострадать миру» описывают не вкусность лепёшек с кунжутом. Позже, когда он начал серьёзно учиться и постепенно набирался опыта, он понял истинный смысл слов учителей и дядей-учителей: статус практикующих Дао на этом континенте чрезвычайно высок. Легенды гласят, что они могут вызывать ветер и дождь, подниматься на небеса и спускаться в подземелья. Когда другие упоминают о них, то обязательно добавляют «по преданиям», чтобы выразить почтение. И не потому, что они очень искусны, а потому, что их очень мало. В древности смена династий и переход власти над страной были делом обычным: самое долгое — двести-триста лет, а иногда и десяток лет, или даже несколько лет — несчастный император ещё не успевал согреть свой драгоценный трон дракона, как его, ступив на почтенный драконий зад [кит. 龙臀 — императорская задница, ироничное выражение], сбрасывали вниз. Когда солнце в зените — оно движется к закату, когда луна в полнолунии — она начинает убывать. Когда что-либо, пройдя через рождение и рост, постепенно становится зрелым и блестящим, вместе с этим приходят бунт и разложение. В этом мире нет ничего, что с рождения не имело бы изъянов. Когда блеск угасает, скрытые изъяны постепенно раскрываются, ожидая бурной смерти, чтобы вырасти заново. В природе, с тех пор как древние боги открыли небо и землю, рождались все вещи — так было всегда, до тех пор, пока не возникла практика Дао или, вернее сказать, до того дня, когда три великие секты, после долгой борьбы и союзов, начали формировать ситуацию треножника, стоящего на трёх ногах. Между тремя великими сектами существовал тайный договор. Он был не так прост, как проведение рукой и постановка печати у простолюдинов, а содержал в себе некую мистическую силу. Большинство учеников сект смутно знали об этом, но кроме самих глав сект, никто не знал, как именно был заключён и как поддерживается этот договор. Секты были настолько могущественны, что мелкие разрозненные школы жили подобно отшельникам, боясь попасться кому-нибудь на глаза. Простые люди боялись этих кажущихся всемогущими практиков Дао, императорская семья и правительство опирались на них, более половины высокопоставленных чиновников при дворе имели даосское происхождение. Людей на этом пути мало. Хотя он труден, вероятно он не намного сложнее, чем двенадцать лет учиться у холодного окна, зимой в трескучие морозы, а летом в палящий зной, постигать литературу и боевые искусства. Просто слишком много людей готовы свернуть себе шеи, чтобы протиснуться внутрь, а те, кто уже внутри, чтобы сохранить свой путь, вынуждены установить такой высокий порог, уходящий в облака. У этого порога есть имя, очень соответствующее всеобщим представлениям, и называется оно «кармическая связь». Если говорить понятным для людей языком, то это значит: понравился ли ты какому-нибудь «важному человеку», чтобы на этом узком мосту, где дуют кровавые ветры и скачут тысячи всадников , получить своё место. Когда Ши Удуань и Гу Хуайянь вступили на этот путь, где девять из десяти встреч со смертью, они поняли, что самым тяжёлым камнем, давящим на их головы, являются великие секты. Если нет силы, способной противостоять сектам, то весь блеск — всего лишь цветы в зеркале и луна в воде. Например, такие как Цуй Ху, который в те годы вынужден был восстать, действительно потому, что жить было нечем. Если так думал предводитель, то и братья под его началом, естественно, думали так же. Когда Цуй Ху со своей большой армией прибыл, намереваясь потребовать справедливости у генерала Гу, Гу Хуайян лично отправил небольшой отряд людей с богатствами, которые разорили бы несколько крупных семей города Гудзи, чтобы принести извинения. С одной стороны, они почтительно вручали письмо от Гу Хуайяна, с другой — находили общих родственников и земляков в войсках Цуй Ху. Многие воины армии Аньцина были достаточно разумны: с одной стороны — земляки, говорящие искренние слова и приносящие настоящее серебро, с другой — князь Аньцина, который только и умеет, что приказывать им рубить людей, работать и тянуть лошадей. Все не глупы, и как бы Хромой Чжан ни сыпал цветами из уст [кит. 舌灿生花 — идиома, означающая красноречие], эти цветы всё равно не красивее серебра. Поэтому, когда Мэн Чжунюн привёл людей для засады, многие воины Аньцина, получившие подарки и ставшие мягкими [кит. 拿人手软 — идиома: взявший подарок теряет принципиальность], решительно перешли на сторону нового хозяина. Сам князь получил удар мечом от Мэн Чжунюна в спину, упал с коня, не издав ни звука, и отправился на семейный ужин к предкам рода Цуй. На следующий день Лу Юньчжоу с людьми «прибыл», «потрясённо» и «гневно» обнаружив, что по пути, когда князь Аньцина «инспектировал» Гудзи, он встретил банду «отчаянных разбойников» и постигла его неудача. Немедленно он послал людей «преследовать и уничтожить бандитов», однако противник оказался слишком хитёр, и они вернулись ни с чем. Оставалось лишь с «печалью в сердце» вернуть старых подчинённых князя и постараться их «устроить». Как потом Гу Хуайян подавал меморандумы, как люди делили добычу и поглощали силы Цуй Ху — об этом пока не будем говорить. Ши Удуань же забрал тело женщины, неожиданно умершей в «Обители Нежности», и той же ночью написал письмо, привязал его к ноге птицы Цуйпин, присел во дворе и тихо сказал: «Ты знаешь, куда это доставить». Птица Цуйпин непонимающе подняла ногу, к которой было привязано письмо. Ши Удуань легонько щёлкнул её по голове и тихо выругался: «Чего смотришь? Быстро лети. Если не найду тебе дело, ты скоро растолстеешь, как старая курица, и тогда даже взлететь не сможешь». Птица Цуйпин, подобно старой курице, захлопала крыльями и взлетела, сильно клюнула его в голову, и только затем начала кружить в небе. Кролик тоже подбежал и льстиво потерся о штанину Ши Удуаня. Ши Удуань поднял его, и как только встал, то увидел Бай Ли, который неизвестно когда бесшумно появился у него за спиной. Ши Удуань и так не очень твёрдо стоял, и от неожиданности, словно испугавшись, его колени чуть снова не подогнулись. Он отступил на шаг, чтобы устоять, затем непонятно почему поднял голову, посмотрел на небо и спросил: «Почему ты сегодня вышел из комнаты? Проголодался?» «Что ты делаешь?» — тихо спросил Бай Ли. С самого раннего детства он не любил говорить громко, словно не желая, чтобы его слова были понятны. Ши Удуань поэтому прямо сказал: «Там ведь есть мёртвое тело. Я вижу, что с её трупом что-то очень странное: лежит неизвестно сколько времени, но не разлагается и не гниёт. Если приподнять веки — внутри сплошная чернота, даже если бы был сгнивший белок глаза и того не видно. Моё мастерство несовершенно, я не могу с этим справиться, пишу письмо, чтобы позвать людей на помощь. Пойдём, я отведу тебя попить чаю». Сказав это, он безо всяких преград потянул Бай Ли за руку и повёл его наружу: «Та лавка действительно слишком мала, я сначала даже не заметил, но там вкусные сладости... Э, ещё каждый день в это время приглашают рассказчика для сказов». Бай Ли не сопротивлялся, молча позволил вести себя наружу. Заяц же высунул голову из рук Ши Удуаня, широко раскрыв пару круглых глаз, и, не моргая, смотрел на Бай Ли. Глаза у зайца были формой как бобы, вертикальные, чёрные и блестящие, на немного приплюснутой мордочке они придавали ему вид, будто он в любой момент выглядит чрезвычайно «удивлённым». Он так «удивлённо» и спокойно смотрел на Бай Ли, словно они были знакомы. Бай Ли с безразличным выражением лица посмотрел на него в ответ некоторое время, холодно усмехнулся и отвёл взгляд — эта глупая тварь, презрительно подумал он. В тот миг, когда Ши Удуань встал и обнаружил Бай Ли, он на самом деле увидел его тень, волочащуюся по земле. Тень Бай Ли по какой-то причине беспокойно извивалась даже при ярком дневном свете. Не было ли это иллюзией Ши Удуаня, но ему казалось, будто в этой странной тени сконцентрирована некая леденящая и подавленная злобная аура [кит. 杀意 — намерение убить]. Однако он лишь под нелепым предлогом вывел Бай Ли наружу, сделав вид, что ничего не заметил. Бай Ли неподвижно смотрел на спину Ши Удуаня, чувствуя боль в сердце. Ему казалось, что он видит длинную прямую линию без изгибов: кажущуюся мягкой, но на деле чрезвычайно прочную, медленно движущуюся по определённому маршруту. Вдруг Бай Ли резко перехватил запястье Ши Удуаня обратной стороной руки, остановил его и серьёзным тоном сказал: «Удуань, я хочу задать тебе один вопрос». Ши Удуань остановился, с некоторым удивлением посмотрел на него. Бай Ли спросил: «Ты с этой группой людей собираешься учинить восстание?» Даже если бы он спросил: «Планирует ли генерал Гу надолго остаться в городе Пинъян?» или «У генерала Гу, наверное, есть амбиции?», на этой многолюдной улице это звучало бы так, будто он хоть немного понимает, что такое «дипломатичность». Но Бай Ли, казалось, с рождения не знал, что такое дипломатичность, и прямо, без обиняков, задал вопрос перед Ши Удуанем. Это заставило Ши Удуаня поперхнуться. Бай Ли добавил: «Скажи мне честно». Взгляд Ши Удуаня блеснул. Он легко погладил спинку зайца. Заяц, казалось, что-то почувствовал, и его тело слегка задрожало. Ши Удуань опустил глаза, подумал немного и, не отвечая, задал встречный вопрос: «Когда это ты начал вмешиваться в дела мира людей? Сяоли, если человек, практикующий Путь Демонов, вмешивается в мир людей, он должен следовать законам мира людей. Иначе, запутавшись в кармических связях, тебе не будет хлопотно?» Бай Ли приподнял уголок рта, словно улыбнулся — но эта улыбка затронула только нижнюю половину лица, подобно улыбке, когда кожа смеётся, а мясо — нет. Он сказал: «Ты до сих пор не видишь? Я не дух. Вот тот, у тебя на руках — он». Не дав Ши Удуаню нахмуриться, он продолжил: «Так похоже, ты действительно занимаешься этим делом?» «Ты следишь за мной?» — с очень неприятным чувством подумал Ши Удуань. Однако выражение его лица всё ещё не синхронизировалось с мыслями. Он изобразил растерянность, словно не сразу понял, и спросил: «Ты разве не из рода лис? Если не демон, то кто?» Бай Ли мёртвой хваткой сжал запястье Ши Удуаня, словно хотел выкрутить его, и, стиснув зубы, отчеканил: «Не притворяйся непонимающим. Ты знаешь, о чём я спрашиваю...» В этот момент мимо пробежала толпа нищих детей. Один из них «нечаянно» врезался в Ши Удуаня. Ши Удуань ловко движением обратной руки подцепил ребёнка и поднял его, затем неторопливо забрал из его рук свой кошелёк. Видя, что ребёнок смотрит на него, он тоже выпучил глаза и сказал: «Чего смотришь? Если мастерство не доведено до совершенства, нечего выходить позориться. Пытаешься стащить кошелёк — чуть пояс мне не оторвал. Я вижу, ты даже у мёртвого ничего не стащишь». Не успел он договорить, как его пояс, словно в ответ на эти слова, действительно немного ослаб. Ши Удуань тихо выругался, отпустил маленького нищего, схватился за свой пояс. Взгляд Бай Ли скользнул туда, и он остолбенел. Под его поясом светлого цвета показалось нечто пёстрое и цветастое, которое выглядело... чрезвычайно знакомо. Видя, что Ши Удуань взмахом руки собирается это скрыть, Бай Ли не удержался и протянул руку, чтобы схватить тот пояс. Это была узкая лента, сплетённая золотой нитью, выглядевшая уже очень старой. Птичьи перья, вплетённые в неё когда-то, утратили прежний цвет и были аккуратно прикрыты широким поясом... Это была именно та лента с кардамоном, которую в те годы Ши Удуань подарил ему. Ши Удуань, казалось, испугался его действия, хлопнул по его руке, отбивая её, и понизил голос: «Что ты дёргаешь мой пояс на публике?» Пользуясь тем, что Бай Ли остолбенел, он быстро поправил пояс, немного ослабший от рывка маленького нищего, затем, обняв кролика, с видом человека, совершенно не обременённого мыслями, развернулся и продолжил идти вперёд. Он всё ещё хранит это... В сердце Бай Ли смешались разные чувства. Тяжесть, давившая на грудь, внезапно стала легче, настолько, что он забыл настаивать на предыдущем вопросе. Тень за его спиной, словно по чуду, успокоилась. Ши Удуань, не оборачиваясь, шёл впереди. Почувствовав, что мощное давящее ощущение от Бай Ли постепенно рассеивается, он лишь тогда опустил голову и вытер холодный пот с ладони о зайца.