锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Если ты не убиваешь людей, люди придут убить тебя. Принципы этого мира всегда были таковы: если хочешь чего-то, нужно протянуть руку и отнять, иначе кто же принесёт это тебе в руки? Управление, управление — какая от него польза? Ты управляешь десятью тысячами способов, но человеческий расчёт всё же не сравнится с небесным расчётом, тысячами способов строишь планы, а потом приходит Небо и портит дело? Разве это не смешно? Если хочешь быть бесстрашным, нужно иметь достаточно силы. Если ты не можешь обмануть судьбу, судьба придёт обмануть тебя — этот принцип теперь тебе не нужно понимать, сейчас ты слабее меня, и твоя плоть и кровь, естественно, принадлежат мне. Та иссохшая рука, словно несущая запах разлагающегося трупа, в темноте без всяких преград протянулась к нему, но он не мог издать ни крика ужаса, воздух застрял в горле, и всё его существо было окутано клубком страха. Бессилие, страх, что некуда бежать, ярость от того, что тебя режут как скот, и тысячи обид, казалось, наполнили его. Бай Ли резко проснулся, ногти на кончиках пальцев, сжимавших простыню, выросли более чем на три цуня [кит. 寸 — китайская мера длины, около 3,3 см], став чрезвычайно острыми, и, словно разрезая тофу, прорвали простыню насквозь, оставив на его бледной ладони кровавую царапину. Однако кровь, которая текла из него, тоже была чёрной, капля за каплей, подобно чернильным пятнам. Видимо, он и изнутри, и снаружи был так чёрен, что трудно представить, как он носит такую нежную, белую и чистую оболочку. Привлечённые запахом крови, его тени медленно поднялись с земли, взобрались по ножке кровати, и существа внутри неё зашевелились, подобно собакам, привлечённым мясными пирожками [кит. 肉包子 — пирожки с мясом], окружили его кровоточащую ладонь, проявляя жадность. Видно, что в этом мире не только птицы гибнут ради еды [кит. 鸟为食亡 — часть пословицы: птицы гибнут ради еды, люди — ради богатства], такие призрачные твари тоже готовы погибнуть ради пищи. Наконец, одна «чёрная тень» больше не могла терпеть, в пустоте словно разорвалось другое пространство, и изнутри вытянулась чёрная когтистая лапа, со скоростью, не позволяющей даже прикрыть уши ударом грома, схватила запястье Бай Ли. Бай Ли, который раньше тупо сидел на кровати, в этот момент вдруг поднял глаза. Его глаза были чрезвычайно пусты, отражая чёрную-пречёрную мглу, в них проступал холод, от которого стучали зубы. Затем он поднял руку и мёртвой хваткой сжал налетевшую чёрную тень. Острые когти вонзились в тело тени, раздался тихий звук «пу», подобный тому, как лопается свиной мочевой пузырь, тень издала короткий и хриплый крик ужаса, превратилась в клубок чёрного тумана и исчезла во рту Бай Ли. Бай Ли ничуть не боялся расстройства желудка, и вот так, словно перекусывая на ночь, проглотил её. Тени, которые только что рвались в бой, медленно опустились и послушно стали той обезьяной, которую предупредили, убив курицу. Бай Ли поднял свою руку, некоторое время смотрел на ногти и рану, и лишь спустя долгое время его взгляд стал немного живее, словно он очнулся. Острые когти медленно втянулись обратно. Он опустил голову и легко слизал кровь с раны. Язык его, казалось, был снабжён иглой с ниткой, и там, где он провёл, рана медленно зажила, снова став ровной и гладкой кожей, совершенно не было видно, что только что с неё капала такая чёрная, как чернила, кровь. Бай Ли взмахом руки зажёг лампу, затем свернулся клубком и уткнулся лицом в колени. В сердце он думал: «Что же делать, я всё ещё боюсь». Прошло много времени, он уже выбрался из того места, те, кто хотел съесть его, наоборот, были съедены им. Бай Ли чувствовал, что стал непобедимым, но почему-то всё ещё боялся. Каждый раз, когда он становился немного сильнее, не успевал он возгордиться, как его неожиданно сбивала с ног такая необъяснимая мысль: «Ещё есть кто-то более сильный, кто придёт навредить мне». Он, используя удачу и подходящий момент, разорвал Предка Десяти Тысяч Демонов,и успешно сбежал. В Поднебесной не было места, куда он не мог бы пойти. Однако когда он засыпал в полночь, если ему удавалось действительно уснуть, он всё равно видел те, казалось, безграничные тёмные глубины. Чем больше боялся, тем больше злился, чем больше злился, тем меньше мог контролировать себя. Бай Ли холодно смотрел на свою тень и сказал себе: «Не мечтайте понапрасну, вы не выйдете, вы никогда не победите меня». Однако он вскоре снова загрустил, чувствуя, будто вся грудь наполнена леденящей злобной аурой, и всё тело не может согреться. Только этого он контролировать не мог. Это было то, что тот мужчина оставил в его крови, и он сам выбрал этот путь. Бай Ли неосознанно поднялся с кровати и прямо вышел, направившись в комнату Ши Удуаня. Ши Удуань был накрыт двумя одеялами и не боялся, что будет тяжело. Бай Ли наклонился, откинул полог его кровати, некоторое время смотрел на него сверху вниз и вспомнил тот день, когда он действительно хотел убить его. Он выбрался из восемнадцати слоёв ада [кит. 十八层地狱 — восемнадцать уровней ада в буддизме], и всё его сердце было наполнено воспоминаниями о тех беззаботных днях, подобных жизни бессмертных, в долине Цанъюнь. Эта надежда была подобна лучу света, поддерживающая его, чтобы он карабкался вверх. Однако, наконец выбравшись оттуда, он обнаружил, что время изменилось, обстоятельства переменились, в долину Цанъюнь не вернуться, и люди изменились. Теперь и ты хочешь противостоять мне, и ты хочешь преградить мне путь. Бай Ли легко откинул волосы со лба Ши Удуаня, глядя на его красивые брови и глаза, неосознанно сомкнутые, и в сердце вдруг с отчаянием подумал: «Если действительно нельзя вернуться, лучше убить его, чтобы не было этих запутанных связей, и самому не было так больно на душе». Когда он так думал, когти снова вытянулись, и остриё коснулось пряди волос Ши Удуаня, будучи настолько острым, что мог разрезать волос, подув на него. Остриё ногтя, подобное опасному оружию, упёрлось в лоб Ши Удуаня. Бай Ли остановил движение и неподвижно смотрел на него, в его глазах бушевали ветер и облака. Спустя долгое время он вздохнул, когти снова втянулись. Бай Ли сел у кровати Ши Удуаня и с растерянностью в сердце подумал: «Но если и его не станет, что тогда останется?» Он опустил голову, и спустя мгновение вдруг вспомнил о поясе, который Ши Удуань показал днём. Он наклонился, поднял одежду, которую тот снял и отложил в сторону, и действительно увидел, что под его широким поясом спрятана та старая лента с кардамоном. Бай Ли сжал её в руке, подумал немного, спрятал за пазуху, прижав к груди, и размышлял: «В твоём сердце всё ещё есть я, верно?» Тогда он толкнул Ши Удуаня, разбудив его, и тихо сказал: «Подвинься внутрь, я лягу с тобой вместе». Ши Удуань с полузакрытыми глазами, нахмурившись, посмотрел на него, и его голос ещё был хриплым, когда он спросил: «Что случилось?» «Приснился кошмар», — сказал Бай Ли, не покраснев и не изменившись в лице. Ши Удуань, казалось, подумал немного, но, глядя на его сонный вид, можно было понять, что это «думание» на самом деле было просто позой, и в голове, вероятно, была сплошная каша. Спустя довольно долгое время он глухо произнёс «о», повернулся внутрь, спиной к Бай Ли, и замолчал. Бай Ли лёг рядом с ним, и спустя некоторое время снова толкнул Ши Удуаня, сказав: «Проснись, мне нужно тебе что-то сказать». Ши Удуань лежал неподвижно, как дохлая рыба. Бай Ли настойчиво тряс его и наконец разбудил. Ши Удуань «вскочил», схватил подушку и прижал её к лицу Бай Ли, грубым голосом сказав: «Ты когда уже закончишь! Заткнись, если ещё будешь мешать мне спать — задушу тебя!» «Смел убить меня, ты, негодяй! Днём на рынке вёл себя странно, вечером снова пришёл с этим, раз за разом, два за три...» — с обидой и гневом думал Ши Удуань, со злобой швыряя подушку в голову Бай Ли. — «Раньше, когда ты был не в духе, кто изо всех сил старался, корчил рожи и притворялся милым, чтобы рассмешить тебя? Раньше, когда с тобой никто не играл, кто лазил по горам и деревьям, чтобы нарвать тебе фруктов? Раньше, когда в долине Цанъюнь был великий беспорядок, кто, рискуя такой опасностью, бросился внутрь, чтобы спасти тебя? Думал, что ты умер, я столько лет тосковал по тебе, а ты, негодяй, смеешь хотеть убить меня!» Бай Ли был ошеломлён его внезапной вспышкой и ударом, он никогда не знал, что у Ши Удуаня такой большой характер после сна. Спустя долгое время он с трудом высунул голову из-под подушки, его аккуратно уложенные волосы были Ши Удуанем измяты так, что стали похожи на птичье гнездо. Он всё ещё был несколько озадачен. Ши Удуань бросил подушку в сторону, тяжело лёг, с видом человека, устроившего истерику, натянул одеяло, повернулся спиной к Бай Ли и подумал: «Если ещё буду иметь дело с этим неблагодарным [кит. 白眼狼 — волк с белыми глазами], я, чёрт возьми, стану его внуком». Бай Ли, казалось, улыбнулся, полуприсел, привёл в порядок беспорядочно смятую одежду, затем достал из-за пазухи маленький медный диск. Диск был размером не более двух цуней в квадрате, на нём было вырезано лицо человека, работа была довольно грубой. Неизвестно почему, но когда этот маленький медный диск коснулся его пальца, он излучил тусклый свет. Бай Ли наклонился и повесил маленький медный диск на шею Ши Удуаня. Эта вещь была леденяще холодной, Ши Удуань вздрогнул и открыл глаза. Бай Ли, опираясь и глядя на него, тихо сказал: «Не снимай. Это не медь, это называется «Цингуй» [кит. 青硅 — голубой кремний/кварц, духовный материал]. Это... вещь оттуда, обладающая духовностью. Этот кусок цингуя более ста дней пропитывался в моей крови, он может заменить меня в защите тебя. Если я когда-нибудь в будущем не смогу контролировать себя и случайно причиню тебе вред, этот кусок цингуя сможет отвести одну беду». Ши Удуань нахмурился, легко создал в руке маленький клубок света, чтобы осветить, и с трудом разглядел, что на том куске цингуя, казалось, был вырезан юноша, прищуривший глаза и скалящий зубы с очень радостной улыбкой. Он колебался мгновение и спросил: «Это ты вырезал?» «Я вырезал тебя», — сказал Бай Ли, и в этих четырёх иероглифах, казалось, были спрятаны тысячи слов, и они прозвучали с невыразимой нежностью. Ши Удуань помолчал мгновение, затем безжалостно ударил локтем в подбородок Бай Ли. Бай Ли глухо простонал, от неожиданности ему действительно стало больно от удара. Ши Удуань гневно сказал: «Чепуха! Только у тебя такое лицо, похожее на хурму-лепёшку [кит. 柿饼子脸 — лицо, похожее на сушёную хурму, круглое и плоское]!» Он протянул руку, чтобы схватить тот кусок цингуя, но в конце концов не сорвал его, лишь засунул в свою нижнюю одежду и очень бесцеремонно сказал: «Спи спокойно, если ещё будешь возиться — порву с тобой отношения». Бай Ли одной рукой придерживал подбородок, затем медленно наклонился и быстро поцеловал его в уголок рта, и прежде чем Ши Удуань успел разразиться гневом, послушно лёг обратно, подумав: «Теперь можно успокоиться». Ши Удуань бросил на него взгляд краем глаза и одновременно в душе выругал: «Чем старше, тем хуже». Спустя три дня птица Цуйпин, доставлявшая письмо, вернулась. Ещё через полмесяца, когда Ши Удуань был занят по горло, помогая Гу Хуайяну вербовать солдат и покупать лошадей, собирать богатства и запасать железо, кто-то пришёл доложить, что прибыли несколько гостей, которые назвали имя и хотели видеть именно его. Брови Ши Удуаня дёрнулись, и в безлюдном месте на его лице появилась плохая улыбка. Он подумал: «Наконец-то прибыли. Как только прибыли — не думайте вернуться, плывите с нами на этом разбойничьем корабле [кит. 贼船 — разбойничий корабль, метафора опасного предприятия]».