锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Третий год правления Пуцин, Лицю (立秋 начало осени, один из двадцати четырёх солнечных сезонов китайского календаря, символизирует формальное вступление в осень). Пропавший более чем на месяц Ши Удуань наконец появился в Хуайчжоу, Гу Хуайян чрезвычайно обрадовался и лично вывел людей встречать его. Мэн Чжунъюн и вовсе разошёлся, одной рукой подхватил Ши Удуаня, словно ковал железо, с силой хлопнул его по спине два раза, едва не рассыпав ему плечо, и громко закричал: «Устроить пир, устроить пир! Старший брат, Сяо Лю (小六 прозвище Ши Удуаня, шестой по старшинству вернулся), нам надо устроить пир!» Однако Ши Удуань лишь несколько формально обменялся приветствиями со всеми, когда улыбался, всегда будто немного отвлекался, в этом чувствовалось выражение «кожа смеётся, мясо не смеётся», сослался только на усталость, велел всем разойтись, немного устроившись, один пошёл к придорожной станции, где приютили беженцев, закатал рукава, попросил миску жидкой пресной похлёбки и сел медленно пить. На нём была наполовину старая холщовая одежда, губы растрескались, вид измождённый, от него словно исходил запах пыли и дороги, как будто он проделал долгий путь. На первый взгляд он ничем не отличался от тех простых людей, которые из-за разрушенного дома всей семьёй бежали от бедствия. Однако открытое спокойное лицо по прежнему не скрывало его изящества, он тихо сидел там, глядя в пустоту в каком то направлении, словно знал, что ему суждено прийти оттуда, откуда пришёл и снова уйти туда, куда должен уйти, с некой спокойной покорностью. Каждый проходящий невольно смотрел на него ещё раз, однако каждый, кто смотрел, по неизвестной причине больше не смотрел во второй раз. Праздник середины осени ещё не наступил, а крупные караваны с зерном внезапно покинули северо запад, словно чья то рука быстро сгребла зерно с рынка, цена на рис резко взлетела, казна по прежнему не могла выделить серебро, Янь Чжэнь понимал, что это месть за то, что он воспользовался следами караванов, чтобы однажды просчитать Гу Хуайяна. Время, удача и судьба, Янь Чжэнь, едва переваливший за сорок, уже поседел, днём шаг за шагом выстраивал оборону, словно в любое время был непоколебим, ночью в одиночестве же всегда не знал, правильно ли он поступает. Он невольно вспомнил на Великой небесной террасе на горе Цзялу маленькую веточку, которую ветер разломил надвое, и в сердце ощутил бессилие. Повелитель демонов не показывался, теневые демоны свирепствовали повсюду, никто их не сдерживал, тайный договор Цзяоцзун (教宗密约 соглашение религиозных школ) был разрушен, Сюаньцзун понесла тяжёлый удар, Дачэн занял двусмысленную позицию, при дворе Цзоу Яньлай и Чжан Чжисянь смотрели на него, весь двор смотрел на него, император смотрел на него, народ Пуцина смотрел на него. На первый взгляд двор имел преимущество, однако Янь Чжэнь знал, что на самом деле он проиграл один ход, войска, выращенные при дворе тысячу дне, сейчас сражались на реке Миньцзян с отрядом «сбродом», как он считал, Красных повязок, и не могли одержать верх, это не было славным делом, это во первых. Во вторых, он знал, что Ши Удуань эти годы действовал в Хайнине, он всегда понимал, что рука Ши Удуаня тянется далеко, но не ожидал, что настолько далеко, что может косвенно влиять на зерновой рынок северо-запада. Ши Удуань к деньгам имел поразительную чувствительность, словно мог просчитать даже один лян серебра, как привлекать деньги и как их использовать, как получить желаемое, не растратив ни одного вэнь. Янь Чжэнь полагал, что Ши Удуань лишь тайно управлял одним караваном, не ожидал, что тот сплёл сеть по всему континенту, словно паук, всё распределил и переплёл, дёрни один волосок и шевельнётся всё тело, теперь при проверке зернового рынка эта сеть смутно предстала перед Янь Чжэнем. Даже если однажды сам Ши Удуань умрёт, всё равно всё будет идти по порядку. Янь Чжэнь не мог не восхититься, в мире не было второго человека с такими продуманными средствами, если бы у него был Ши Удуань, если бы у двора был Ши Удуань— Каждый раз, думая об этом, Янь Чжэнь невольно сжимал кулак от досады. И в это время беда не приходит одна беда, наводнение разрушило берега Миньцзяна, бесчисленные беженцы требовали размещения, предводительница повстанцев Ли Жушуан хаосом атаковала главный зерновой склад в Хучжоу, Янь Чжэнь не имел иного выхода и приказал ввести чрезвычайное положение, перекрыть дороги, под предлогом «занять зерно» у торговцев, готовых копить рис и поднимать цену, на деле же грабить. Вероятно, за каждым бесстыдником стоит горькая слеза под названием «вынужденность». Однако несмотря на это, Янь тайфу всё же не избежал наказания от императора Пуцина, который давно был им недоволен, император словно оплакивал покойного государя, пространно написал указ о самобичевании, проливая слёзы, провёл саморазбор, а затем решительно во второй раз снял Янь тайфу с должности, поистине чётко разделяя награды и наказания. На этот раз вместе с ним пострадал и Чжан Чжисянь из Сюаньцзуна, великий генерал был невиновен, но на него повесили вину, он стал козлом отпущения, за одну ночь понизили на три ранга и отправили на северо запад для надзора за рынком, говоря просто, для принудительного изъятия. Император Пуцин прочёл все исторические книги, ясно понимал, что при дворе император лишь марионетка, а реальную силу имеют по очереди правящие религиозные школы, потому в этот момент, когда легко ловить рыбу в мутной воде, он не собирался специально давить на Мицзун, чтобы не дать Сюаньцзуну воспользоваться случаем, и продолжал применять искусство баланса, чтобы обе стороны имели равную силу. Видно, что он весьма сведущ в искусстве правления, понимая, что прежде чем отражать внешнего врага, нужно укрепить внутренний порядок, кто бы ни стоял у ворот города, нужно вернуть императорскую власть, давно странствующую неизвестно под фамилией Чжан или Ван, и тем самым не посрамить дух покойного государя. Примет ли это тот мудрый и доблестный покойный император, который рассмеялся до смерти, неизвестно. Но война продолжалась. Янь Чжэнь ушёл, Чжан Чжисянь понижен, но Цзоу Яньлай всё ещё держал фронт по обе стороны Миньцзяна. Чтобы избежать разрыва поколений, в этот чувствительный момент император лично направил письма трём великим школам, требуя пополнить двор новыми силами, император Пуцин считал своё решение разумным, это и есть место школ, они подданные, служащие государству, одна партия испортилась или погибла, заменят другой, решает он, а не мятежники из школ держат страну в руках. С поздней осени до зимы шли бои, даже в новогоднюю ночь Цзоу Яньлай и Гу Хуайян подумали об одном и том же, намереваясь воспользоваться праздником и расслабленностью противника, устроить ночной поджог припасов, но их внезапная атака столкнулась с атакой, и в ночной неразберихе разгорелся бой. Несколько одиноких хлопков петард прозвучали и быстро исчезли в развалинах, где из десяти домов девять пусты, словно предвещая бесконечные военные столкновения будущей весной. Дунъюэ в Хуайчжоу ранее был богатым краем полным рыбы и риса 鱼米之乡, но пережил наводнение и войну, и почти превратился в бесплодную землю. Ши Удуаня здесь не было, он тайно привёл отряд в Хучжоу, намереваясь пройти через него прямо на северо запад и сразиться с прославленным генералом Чжаном, с которым, по слухам, они из одной школы, потерянное нельзя терять напрасно. А Бай Ли, которого он запер в пределе злого огня и который должен был вернуться в течение восемнадцати дней, так и не появился. Неизвестно почему, Ши Удуань всегда вспоминал Бай Ли, в том проклятом месте, где даже птицы не только не гадят, но ещё и кусаются, проведённые тридцать шесть дней казались больше целой жизни, ярче целой жизни. Он вдруг понял, что есть люди, которых нельзя видеть. Например, странник вдали от дома, как бы он ни сражался, ни был жесток и чёрнорук, стоит ему вернуться домой, где родители берегут его как зеницу ока, жена и дети держат его у губ, у него рождается безмерная усталость, прежние амбиции и громкие слова становятся пустыми, он забывает о собственной опасности, помнит лишь опасность внешнего мира, хочет спрятаться дома и больше не выходить. Как говорится в пьесе, пусть в этой жизни состарюсь мягким и тёплым, бабочка не завидует обители бессмертных (愿此生中老温柔，蝴蝶不羡仙乡 поэтическая строка о спокойной жизни без стремления к бессмертию). Иногда Ши Удуань думал, что, возможно, он действительно виноват перед Бай Ли. Со временем между ними это превратилось в запутанный долг, невозможно сказать, кто прав, а кто виноват, просто разные позиции и нежелание уступать, но из за того, что Бай Ли в такой почти безумной и почти унизительной форме простил его, их отношения перестали быть равными. Построение, которое он выложил, было всего лишь случайно сложенными камешками, максимум игрушка, имитирующая настоящий строй, удержать Бай Ли два часа уже было нелегко, как бы то ни было, через восемнадцать дней он должен был выйти, но прошёл уже целый сезон, куда же он делся? Ши Удуань сидел в повозке, через щель окна смотрел на трясущийся пейзаж и вдруг подумал, не случилось ли чего? Он столько раз входил и выходил из того места, ничего с ним не происходило, неужели из-за его ухода что-то… Так он без конца размышлял всю дорогу, пока в полдень не остановились перекусить, Лань Жо позвала его несколько раз, и он очнулся. Лань Жо держала миску с каким то травяным отваром, вид был ужасен, запах непостижим, она тихо сказала: «Шестой господин, лекарство принесли». Ши Удуань промычал в ответ и подсознательно избегал её знакомых черт лица, принял миску, это, конечно, было не для человека, а для кролика. Кролик с ухода Ши Удуаня начал голодать, словно прозрел в бренности мира и сел в медитацию, никак не хотел есть, хотя раньше был упитан, долго такого не выдержал, к возвращению Ши Удуаня он был при смерти, и то, что не отправился к предкам, было чудом. Белая шерсть свалялась, стоило чуть провести рукой, как клочья выпадали, Ши Удуань в панике искал ветеринаров, но в деревнях лечили в основном коров, овец, кур и собак, не было специалистов по кроликам, потому лечили мёртвого кролика как живого. Врач для лошадей, для коров и овец и для кур и уток втроём обсуждали, словно количеством взяли, и составили рецепт. Лань Жо хотела сказать, что кролик живёт уже более десяти лет, пора бы ему умереть естественной смертью, но видя, как Ши Удуань заботится о нём больше, чем о себе, не осмелилась. Ся Дуаньфан вошёл, взглянул на больного кролика в руках Ши Удуаня, погладил птицу Цуйпин, тихо кашлянул и сказал: «Шестой господин, всё устроено, слухи распространены». «Хорошо, спасибо», Ши Удуань ответил рассеянно и под взглядами Ся Дуаньфана и Лань Жо спокойно обмакнул палец в отвар и отправил в рот. Лань Жо сказала: «Шестой господин, это…» Ся Дуаньфан скривился, словно пробовал сам. Ши Удуань пожевал отвар, от которого зритель скорбит, а пробующий плачет, затем осторожно дал кролику, тот сначала сопротивлялся, Ши Удуань медленно гладил лысеющий участок и терпеливо уговаривал. Ся Дуаньфан сказал Лань Жо уйти, затем сел и сказал: «Это не обычный кролик». Ши Удуань помолчал и сказал: «Я знаю». Ся Дуаньфан добавил: «Раз не обычный, лечить обычным способом нельзя, не знаю, что с ним, но вижу, что в глазах нет света, и не желает противиться тебе, вероятно, и сам знает, что срок его близок». Ши Удуань молча посмотрел на него, взгляд потемнел, как перед горной грозой, Ся Дуаньфан не испугался и сказал: «Я говорю как есть». Ши Удуань снова опустил голову и погладил кролика. Ся Дуаньфан вздохнул: «Ты к животным ближе, чем к людям». Ши Удуань не поднимая головы сказал: «А ты к брату Кун Фану (孔方兄 ироническое название монеты), не ближе, чем к людям?» «Это другое», Ся Дуаньфан засмеялся, у него на поясе висела большая медная монета, чтобы все чувствовали запах меди, затем он сказал: «Это другое, золото и серебро мертвы, в руке они твои, не как живое». «В смутное время человек как ряска, если привязываться к людям, разве не обречён каждый день жить в тревоге?» сказал он тихо, затем взглянул на Ши Удуаня и будто невзначай добавил: «Кстати, от даосских друзей у генерала пришла весть, что демоны, застрявшие в Миньцзяне и мечущиеся повсюду, в последние дни начали вместе двигаться на восток». Примечания автора: Сегодня изначально хотела обновить с обеих сторон Потом нет Потому что палец поранила Кровь пошла Сама укусила Особо стилем груши Лихуа (梨花体 ироническое обозначение наивного лирического стиля) отметила это