锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Ши Удуань и другие тайно подняли цену на зерно, и изначально это было невозможно. Потому что будь то грабёж или перераспределение из других мест, на зерновом рынке Северо-Запада часть риса и зерна принадлежала не частным торговцам, а двору. После вступления в должность генерал Чжан отдал первый приказ, повелев всем уровням чиновников строго контролировать цены на зерно; кто осмелится самовольно поднимать цену и скупать зерно для накопления, того казнить по закону. Генерал Чжан всей душой был за народ, даже нося дурную славу «генерала-грабителя» (劫道将军, букв. генерал, перекрывающий дороги, прозвище за жёсткие меры), он всё равно стоял насмерть на Хуанху Лин. Однако не каждый человек всей душой был за народ. Во времена Пуцин официальное зерно от двора до народа проходило через многих. Например, за перевозку отвечали «槽官» (槽官, чиновники, ведавшие транспортировкой зерна по каналам), кроме того, при зернохранилище требовался «主簿» (主簿, заведующий делопроизводством и учётом), который ежедневно сверял и хранил записи, обычно эту должность совмещал местный чиновник. Как устанавливать цену, как осуществлять контроль, всё это единообразно приказывал двор, то есть генерал Чжан, и нарушать было нельзя. Однако сверху есть приказ, а снизу… естественно можно его не исполнять. Северо-Запад хоть и не лакомый кусок, но и из соевых бобов можно выжать несколько капель масла. Заведующие официальным зерном нашли простой способ справиться с Чжан Чжисинем: подмешивать в зерно постороннее. Снаружи не видно, но если зачерпнуть, внутри окажутся песок и мелкие камни. Сколько подмешать, тоже рассчитывали: на сколько частные торговцы поднимали цену, столько они и подмешивали, всё равно никому выгоды не отдавать. Чжан Чжисинь об этом не знал. Изначально он не занимался такими делами, у него не было столь тонкого расчёта и опыта. Его соратник Цзоу Яньлай в это время в Хуайчжоу сражался с «Красными повязками», глаза были налиты кровью. Его старший Янь-дажэнь оказался в положении «泥菩萨过江» (泥菩萨过江, глиняный бодхисаттва переходит реку, сам едва спасается), и помочь не мог. Подчинённые же не собирались его просвещать. Так называемое «官官相护» (官官相护, чиновники прикрывают друг друга) действовало безупречно: каждый держал свою долю выгоды, кто станет разбивать чужую чашку с рисом. Ся Дуаньфан распространял слухи, нанимал повозки по всему городу, бесконечно отправлял людей разузнавать о временной аренде складов крупными купцами. Он носился вверх и вниз, так что сам едва не поверил. Это было как подать очень соблазнительный сигнал тем господам, чьи тела полны жира, стоит шевельнуться и из них течёт масло. С древности мухи летят за кожей. Лишь бы этот пук был и зловонным, и громким, не стоит бояться, что они не клюнут. Иногда он размышлял об одном и считал это крайне разумным. Насколько трудно поднять мятеж? «风起于青萍之末» (风起于青萍之末, ветер поднимается с кончика ряски, великое начинается с малого). Лишь во время смены династий герои не спрашивают о происхождении. Эти люди всего лишь крестьяне и мясники, а при дворе поколение за поколением стоят учёные и полководцы, исполненные и гражданских, и военных добродетелей, каждый с талантом, каждый с умением. Почему можно их победить? Сначала Ся Дуаньфан думал, что двор прогнил с корня. Он верил в «王侯将相宁有种乎» (王侯将相宁有种乎, разве князья и генералы рождаются особой породы, идея о том, что знатность не предопределена). Но позже он узнал Янь Чжэня, узнал Цзоу Яньлая, лично сталкивался со многими генералами Пуцин и даже людьми из религиозной школы, и понял, что порода у них всё же есть. Даже их собственный Ши Удуань считался «出身显赫» (出身显赫, происходящий из знатного рода): ученик закрытой школы прежнего главы Сюаньцзуна. Если бы Глава Дао не умер, на какой скамье сидел бы Ши Удуань, ещё стоило бы пообсуждать. Теперь Ся Дуаньфан понял. Потому что у каждого мятежника в сердце есть гнев. Это не гнев, когда поднимают руку и кричат к небу, а гнев, который годами давится в костях и крови. Он заставляет каждого протянуть руку и ухватиться за тело своего соратника, вместе идти и в жизнь и в смерть. А у их противников, хоть и множество талантов, каждый талант разбирает чужую сцену. К одиннадцатому месяцу Ши Удуань послал сообщить Ся Дуаньфану, что почти можно начинать. Кирпич уже высоко поднят, остаётся лишь с силой опустить его вниз. Пятнадцатого числа одиннадцатого месяца заведующие официальным зерном с ужасом обнаружили, что частные торговцы словно обезумели и массово распродают зерно. Недавние слухи рассыпались сами собой, однако вызванная безумным накоплением высокая цена не рассыпалась. Цена достигла пика. На Северо-Западе холодает рано, и теперь уже стояла глубокая зима. Торговцы словно договорились, объявили окрестностям, обвиняя официальное зерно в примеси песка и камней и в пренебрежении жизнью народа. Частники объединились и выставили зерно в продажу, собираясь держать большой рынок три дня, чтобы люди могли пережить зиму. Счёт был таков: до проникновения Ши Удуаня на рынке Лунцзюй цена составляла один лян и четыре цянь за ши зерна. После двух месяцев их собственных покупок и продаж частное зерно стало стоить два ляна и один цянь за один ши. Когда Ся Дуаньфан разыгрывал аренду складов и подготовку повозок, из-за массового накопления зерна торговцами и заведующими официальным зерном цена за месяц поднялась до четырёх лянов за ши, и лучшего зерна было не купить. Лян (一两, традиционная китайская мера веса серебра, примерно 37–50 граммов в разные эпохи, использовалась как денежная единица) Цянь (钱, мелкая денежная единица, одна десятая ляна) Ши (石, старинная мера объёма зерна, около 100–120 литров в разные эпохи) Пятнадцатого числа Ши Удуань приказал обрушить рынок. С открытием торгов он снизил цену до трёх лянов и двух цяней. Народ передавал весть друг другу, к вечеру цена упала до двух лянов и восьми цяней. На следующий день заведующие поняли, что дело плохо, но ничего сделать не могли. Официально движение зерна должно было утверждаться у Чжан Чжисиня. Они могли тайно накапливать и поднимать цену, но не могли последовать за частниками и снизить её, терпя убыток. Иначе им нечего было бы докладывать. Пока они в спешке собирались пообсуждать, как представить дело Чжан Чжисиню на Хуанху Лин, на второй день рынок уже пришёл в смятение. Цена открытия составляла два ляна и три цянь, но зерно покупали так, словно деньги ничего не стоили. К третьему дню часть зерна Ши Удуаня уже была выкуплена теми заведующими, которые глупо копили его в ожидании высокой цены, остальное было распродано полностью. К этому моменту цена вернулась к одному ляну и девяти цяней. Ши Удуань был как орёл, кружащий в небе и готовый в любой момент ринуться вниз. Если он клевал, то непременно вырывал кусок мяса с кровью. Деньги были почти получены из ничего. Ши Удуань понимал, что скрыть это невозможно, и что Чжан Чжисинь на Хуанху Лин(Хребет Жёлтого Тигра) в течение трёх дней непременно отреагирует. Он быстро переправил деньги дальше. В сорока ли от Лунцзюя начинались горные цепи. С того дня как Ши Удуань, переодевшись, прошёл через хребет Жёлтого Тигра, он одновременно рассчитывал зерно и деньги и вступал в сговор с местными горными разбойниками. Так называемые разбойники не все были разбойниками. Многие прежде были обычными крестьянами и охотниками. В смутные времена ради пропитания им приходилось раз за разом становиться «占山为王» (占山为王, занять гору и объявить себя царём, образно стать главарём банды). На этот раз небесный пирог упал им прямо на голову, и они почти забыли свои имена. Немедленно тайно договорились с Ши Удуанем, повязали красные повязки и решили перекликаться с Хуайчжоу издалека. Разумеется, Ши Удуань им не верил. Любой, получив деньги и людей, будет сожжён амбициями и забудет собственное имя, не говоря уже о том, чтобы помнить, сколько носов и глаз было у глупого благодетеля, однажды подтолкнувшего его. Он лишь хотел зажечь огонь за спиной Чжан Чжисиня. Когда эта толпа истратит деньги, огонь сам погаснет, завершив своё дело. Он действовал последовательно. Последний этап был почти как «快刀斩乱麻» (快刀斩乱麻, быстрым ножом разрубить спутанную коноплю, решительно и быстро устранить запутанное дело). На второй день он уже увёл людей из Лунцзюя так, что ни духи, ни люди не заметили, разделил отряд и выскользнул сквозь пальцы Чжан Чжисиня. В тот день Лань Жо увидела, как Ши Удуань достал карту. Она была странной. На ней кто-то тонко вывел сеть непонятной формы с семью точками. Когда она принесла кролику лекарство, она увидела, что на одной точке Ши Удуань нарисовал круг. Он не скрывал этого от неё. Несколько месяцев мрачный, он наконец улыбнулся ей и даже сказал лишнее: «Это первая лампа, она уже зажжена». Лань Жо не поняла, но не осмелилась спрашивать. Она лишь подумала, что когда шестой господин улыбается, он очень красив. Но Ши Удуань взглянул на неё, улыбка поблекла и исчезла. Он махнул рукой: «Завтра последуешь за инспектором Ся, не нужно заботиться обо мне». Лань Жо вздрогнула: «Шестой господин не пойдёт с нами?» «Нет. Не беспокойся. Я возьму трёх-пятерых человек и отправлюсь в одно место. Если старший господин или четвёртая госпожа спросят, ничего страшного, инспектор Ся знает, что сказать». Лань Жо долго стояла, затем набралась смелости: «Если я уйду, кто будет служить шестому господину?» Он повернул голову, словно хотел улыбнуться, но улыбка вышла неискренней. Он держал кролика, помолчал и сказал: «Я не изнеженный человек. Привык к ударам. Эти годы никто мне не служил, и я всё же дожил до сих пор. Ты хорошая девушка. Вернись к четвёртой госпоже, она устроит тебе хорошее будущее». Лань Жо поспешно сказала: «Я сделала что-то, что не понравилось шестому господину? Он меня презирает?» Глаза её покраснели, приподнятые уголки стали ещё ярче. Ши Удуань словно обжёгся этим красным, опустил взгляд и встретился глазами с кроликом, чья жизнь уже клонилась к закату. Долго спустя он лишь махнул рукой: «Ты хорошая девушка. Иди». Он поднял чашку чая, опустил взгляд на счётные книги и бумаги, ясно давая понять, что разговор окончен. Лань Жо, со слезами в глазах, закрыла лицо и выбежала. На следующее утро Ши Удуань расстался с ними, взял нескольких стражей и отправился в путь. Он пошёл не на юг, а на восток, открыто разминулся с Чжан Чжисинем, прошёл Чанпингуань и степь Уту, добрался до крайнего севера, к горе Путы, и остановился у подножия, где снег лежит круглый год. Гора Путы была местом пребывания школы Великой колесницы Дачэн (大乘教宗, школа Махаяны в буддизме). Несмотря на множество трав, кролик в его объятиях слабел с каждым днём, словно солнце на закате. Ши Удуань стоял среди бескрайней низкой травы у подножия горы, смотрел вдаль и видел лишь снег и горы. Лишь когда солнечный свет падал на вершины, появлялась холодная, бесчеловечная святость. Он вздохнул, опустил кролика на землю, надеясь, что трава пробудит его. Но он не двигался, мордой к востоку. Никто не знал, на что он смотрит. Никто не знал, что, возможно, человек в белом стоит на острове Восточного моря на самом востоке, словно что-то почувствовал, смотрит через безбрежное море на северо-запад и слышит звук собственного сердца.