锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

Прошло три месяца с тех пор, как исчез Повелитель Демонов Бай Ли, и, несмотря на поиски по всем направлениям, о нём по‑прежнему не было никаких вестей. Увидев, что Цзоу Яньлай хмурится и не находит себе места, Сун А подряд отдал три приказа продолжать поиски, а затем не удержался и вмешался: «На поле боя всё решают мечи и копья. Побеждает тот, у кого кулак крепче. Пока я, старый Сун, здесь, ни один трус по фамилии Гу не пройдёт через Сюйнань. А ты ведёшь себя странно: вместо того чтобы готовить оборону, разводишь каких‑то напыщенных учёных из секты и позволяешь им устраивать непонятно что, да ещё тратишь силы на поиски этого демона!» Сун А был искусным полководцем, но человеком был грубым. Он умел читать и писать, при случае мог вставить пару изящных строк, однако умение декламировать стихи не делало его утончённым. Говорил он неуклюже и всякий раз умудрялся кого‑нибудь задеть, например Цзоу Яньлая, который уже давно к этому привык. Генерал Сун издавна презирал Цзунмэнь. При дворе силы были разделены на две основные группировки: одни происходили из Цзунмэнь(секты), другие поднимались через гражданские и военные экзамены. Как правило, отправить сына учиться в Цзунмэнь могли либо люди чрезвычайно богатые и знатные, либо обладавшие влиятельными связями. И этого было мало — требовались ещё удача и врождённая одарённость. Детям из бедных семей такие возможности выпадали редко. Потому выходцы из Цзунмэнь держались надменно и постепенно сосредоточили в своих руках большую часть власти. А выходцам из простых семей приходилось десятилетиями тяжело трудиться, чтобы затем смиренно приветствовать тех, кто изначально стоял выше них. Перед такой несправедливостью мало кто может оставаться спокойным. Когда‑то Врата Дракона перестали быть теми вратами, через которые карп может перепрыгнуть. И сколько же людей с тех пор задумались о том, чтобы воздвигнуть новые Врата Дракона? Беда не в малом числе, а в неравенстве. Сун А как раз и был таким выходцем из простых. Он стал военным чжуанъюанем третьей степени, десятилетиями служил при дворе, не раз рискуя жизнью, но в итоге уступил молодому Чжан Чжисяню. Неудивительно, что к Цзунмэнь он давно питал неприязнь. Однако влияние сект было огромным. Даже если кто‑то был недоволен, кроме прямолинейного генерала Суна, мало кто осмеливался говорить это вслух. Тем более что говорящий может не вкладывать особого смысла, а слушающий вполне. А слушателем был сам Цзоу Яньлай, коренной ученик Мицзуна. Цзоу Яньлай нахмурился, явно испытывая сильное недовольство. Но время было тревожное, способных полководцев не хватало, и он не мог позволить себе открыто ссориться. Пришлось стерпеть, мысленно раздражаясь и думая, что при случае непременно найдёт способ отправить этого грубияна куда подальше. Сун А, то ли нарочно, то ли по природе своей, не унимался. Видя, что Цзоу Яньлай его игнорирует, он продолжил: «Слыхал я, что когда прежний император скончался, он указал на того демона и трижды рассмеялся, после чего умер в тяжёлых муках. Кто знает, что там было на самом деле? По‑моему, главная беда государства — это те, кто сидит на жаловании и разъедает страну. Если бы не они, не было бы всей этой смуты. Глядишь, и ныне Пучин оставался бы мирной державой, с благоприятными ветрами и дождями, где народ живёт спокойно и в достатке». Слова были чрезмерными и почти нестерпимыми. Цзоу Яньлай отступал к Сюйнаню, сражаясь с Красными повязками Гу Хуайяна от земель Дунъюэ. Дни и ночи он не смыкал глаз. Хотя занимал высокий пост и происходил из знатной семьи, таких лишений ему ещё не доводилось терпеть. На поле боя ежедневно гибли люди, и каждый клочок земли был пропитан кровью — и врагов, и своих. Три великие ветви Цзунмэнь потеряли более половины людей. В одном только Мицзуне на войну шли все старше двенадцати лет, кто мог поднять копьё и натянуть лук. Тела, завернутые в конскую кожу, зачастую были неполными, а горсть жёлтой земли, поспешно брошенная сверху, ещё не успевала высохнуть. Даже при всём самообладании Цзоу Яньлая такие слова задевали его до глубины души. Он резко ударил ладонью по столу, поднялся и, тяжело дыша, процедил: «Страна окружена бедами, внутренними и внешними. В такой час прошу генерала Суна быть осторожнее в речах». Сун А холодно усмехнулся: «Я лишь слегка прощупал почву, а господин Цзоу уже так отреагировал. Теперь многое стало понятно». «Что вы хотите этим сказать?» — нахмурился Цзоу Яньлай. Сун А пристально посмотрел на него, но ничего не ответил. Он кивнул самому себе, поднял полог шатра и вышел, будто сделал какие‑то выводы. В тусклом свете лампы на записке чётко проступали слова: «Насекомые и муравьи расползлись, стране нет покоя. Неизвестно, чьё ныне имя носит государство». Прочитав, Сун А словно проглотил каждую строку. Записка была от его учителя, бывшего министра военных дел Сунь Минчуна, давно удалившегося в деревню. За последние годы разрозненные даосские практики неожиданно поднялись, среди них — гений построения формаций Ши Удуань. Он сначала разрушил тайное соглашение, затем неоднократно устраивал целенаправленные нападения на людей из Цзунмэнь. Вкупе с затяжной войной это привело к упадку Цзунмэнь. Таланты иссякли — время было удобное. Три дня назад Сун А получил эту записку и понял, что фракция его учителя начала действовать. Новый император не был столь мягок, как прежний, и не раз предпринимал шаги в сторону упразднения сект, но не имел достаточных оснований. Теперь, когда Цзоу Яньлай отступал к Сюйнаню, представлялся шанс. Сун А долго размышлял над строкой о том, чьё имя носит государство, затем поднял взгляд к странно яркому звёздному небу. Это было смутное время, время крови и слёз, но и время, когда можно осуществить свои замыслы. Генерал с наполовину поседевшими волосами твёрдо повернулся и снова ушёл в шатёр, проведя ещё одну бессонную ночь. Тем временем Гу Хуайян, шедший с войском к лагерю Сюйнаня, получил от Ши Удуаня записку с одним словом: «Поражение». Ещё через двадцать дней в Цзючжоу произошла битва между Сун А и Гу Хуайяном. Сражение длилось день и ночь, войско Гу Хуайяна пришло в беспорядок, и он отступил к Сянъяну. Сун А преследовал его тридцать ли и за три дня вернул Лучжоу, Ганьчжоу, Инлу, Янчэн и другие земли. Слава о победе разнеслась повсюду. В тот же день императору было подано коллективное прошение с обвинениями в адрес выходцев из Цзунмэнь(даоских сект), использовав поражение при Дунъюэ как повод. Издавна Цзунмэнь и императорский дом существовали как две взаимозависимые силы — внешне согласные, внутренне отчуждённые. Но учение о формациях в Цзунмэнь пришло в упадок и оказалось подавлено Ши Удуанем. Победа при Сюйнане дала императору надежду. С его молчаливого согласия в апреле того года началось масштабное движение против Цзунмэнь. Тем временем Ши Удуань, прославленный мятежник, переодевшись, скрывался в столице Пинъянь, действуя через созданную им сеть «Жэньцзыхао». От лавочек до крупных заведений — везде, где вращались деньги, были его люди. В трактире он написал на клочке бумаги «Третья лампа», вложил в бамбуковую трубку и позвал слугу расплатиться. Бумага вскоре вернулась к нему с вестью: демоны Восточного моря исчезли, и о Бай Ли нет следа. Он сжёг записку в ладони, не выдав ни радости, ни гнева. Лишь вены на тыльной стороне руки, сжавшей дверной косяк, выдали напряжение. Куда он исчез? Жив ли он? На заснеженную гору пришёл незваный гость — человек в белом, запылённый дорогой. Он стоял перед огненной формацией, созданной Ши Удуанем, с растерянным видом. Молодой ученик спустился с горы и почтительно сообщил, что настоятель ждёт его. Человек в белом последовал за ним к павильону на границе снега и зелени, где рос необычный цветок Инь-ян — наполовину чёрно‑фиолетовый, наполовину белый. Старец поливал цветы. Это был Великий наставник Чжие. Человек в белом оказался Бай Ли. Он сел и молча наблюдал, как старец ухаживает за цветами до самого заката. Старец подал ему чашу холодного чая из росы цветка Инь-ян. «Зачем ты пришёл?» — спросил он. Бай Ли долго молчал и наконец ответил: «Я… не знаю». Чжие сказал: «Люди слышат то, что хотят слышать. Сердце — вот преграда, что держит тебя». Бай Ли прижал ладонь к груди. «Ты прошёл через бедствия и вернул утраченное. Разве ты не отпустил?» «Я всё ещё не знаю, что делать», — ответил Бай Ли. Чжие рассмеялся: «Что тут сложного? Сдвинь гору, раздвинь воду, сломай стену, сплети соломенного человечка и рассмеши его — вот и всё». Бай Ли остался стоять в сумерках, а затем впервые за долгое время улыбнулся и, не оглядываясь, спустился с горы.