锦瑟/Парчовая Цитра/Джин се

(锦瑟, «Жемчужная или парчовая цитра», название древнего музыкального инструмента, символизирует печаль и воспоминания) Каждый раз, когда он вспоминал свои трудные прошлые годы, Бай Ли испытывал сильный гнев. Вероятно, с самого рождения он был совершенно чужд слову «чэнсинь жуи» (称心如意, «полное удовлетворение, всё по душе», китайская идиома, обозначающая, что всё идёт по плану и согласно желаниям). Трудности для большинства людей — это всего лишь один из множества способов жить, что вполне естественно, выбрать путь, более трудный, чем у большинства людей, значит обрести жизнь более насыщенную, чем у большинства. Но лес велик, и там все птицы есть, а Бай Ли как раз к этому не относился. Иногда ему казалось, даже если небеса ниспослали пирог, каждому человеку по куску, до него этот кусок просто не дойдёт. Возможно, действительно есть люди, которым при рождении не улыбается судьба? Никто не сможет разобраться в том клубке ошибок между ним и Ши Удуанем, вероятно, даже самый искусный в расчетах Ши Удуань не сумел бы пересчитать на пальцах, кто кого больше обидел. Единственное, что легко можно сказать — дойдя до сегодняшнего момента, они чрезвычайно несчастны… и оба понесли повреждения. Иногда, когда Бай Ли об этом вспоминал, возникало ощущение, что «Ши Удуань» на самом деле вовсе не существует, словно всё это плод его воображаемой одержимости, даже когда он обнимал этого человека, ощущение тепла, медленно текущего по венам на шее, казалось почти нереальным. Ненавидеть его? Бай Ли никогда не был святым, за один урон, причинённый другим, он хотел взять обратно полтора, и в этот момент, размышляя о действиях этого человека, словах, точивших сердце, у него возникало желание буквально вцепиться и покусать его. Однако, возможно из-за возвращения половины его утраченной крови и души, эта мысль, хотя и оставалась, уже не была безумной. Он наконец успокоился, закрыл глаза, внимательно ощущая худощавые, но сильные объятия этого человека, вспоминая мягкие детские руки того юноши… и сказал себе, что продолжая ненавидеть, он никогда не получит его. Его тело и разум, казалось, уже сами приняли решение за него. Сердце мятежника — это колючка, воткнутая в позвоночник, заставляющая его держаться прямо, придавая непробиваемую силу, способную совершать великие дела. Когда человек жаждет чего-то так же, как тонущий жаждет воздуха, он становится невероятно сильным. Но прожить всю жизнь только на этом нельзя. Жизнь подобна воде, чрезмерная жесткость ломка. Всегда есть люди и дела, с которыми нельзя не считаться, всегда найдется момент, когда даже самый гневный человек должен остановиться, успокоиться, убрать свои шипы, простить других и себя. Только тогда можно осознать, что один из главных виновников, доводящих себя до предела, в твоём собственном сердце. Ши Удуань медленно собрал волосы Бай Ли, прилегающие к его спине; они словно вода медленно текли между его пальцами, его сердце в смеси боли и зуда стало мягким, словно замёрзший человек попал в тёплое помещение, постепенно перенося долгое раздражение и боль, разминал тело, чтобы кровь снова начинала циркулировать. Прошло неизвестно сколько времени, он тихо вздохнул и почти неслышно сказал у уха Бай Ли: «…Я ошибался.» Бай Ли тихо ответил: «Мм.» Звёзды, разделённые безбрежным небом, пролетели по бескрайнему Млечному Пути, преследуя свет тысячелетиями, наконец достигли конца. В тот момент усталость породила чувство пустоты и тревоги, все бурные волны сердца застопорились, лишь вдумчиво можно было увидеть маленький поток, который медленно течёт, безмолвно увлажняя землю. Ши Удуань осторожно отпустил его и тихо спросил: «Ты всё ещё собираешься вернуться в город Пинъян?» У Бай Ли на губах появилась горечь, он переспросил: «Вернуться… в Пинъян? Когда это место стало моим домом?» Ши Удуань повернулся и сел на стул, на котором только что сидела Ли Сы-нян, и сказал: «Цзоу Яньлай умер.» «Я знаю,» — спустя мгновение ответил Бай Ли. — «Гуду исчез, это был мой контрактный объект с Мицзун, контрактным лицом был Цзоу Яньлай, раз он исчез, та сторона, наверное, уже мертва.» Ши Удуань задумался, будто вспомнив что-то, молча. Бай Ли вдруг импульсивно спросил: «Когда Мицзун использовал секретные техники, чтобы освободить меня из демонической секты запечатал три уровня духовной реальности», уничтожил долину Цанъюнь почти полностью, а я из-за кармы был связан с судьбой государства, вместе с семью горными лампами?» Сердце Ши Удуаня дрогнуло, он поднял голову на Бай Ли. Из-за многолетнего подавления эмоций, он привык не проявлять чувств, даже если не хотел их скрывать, выражение лица всегда отставало от мыслей, чтобы не выглядеть неуместно, он решил не показывать ничего на лице, его изящные черты всегда казались пустыми и глубоко задумчивыми. …Даже в этот момент он не хотел смотреть на Бай Ли так пусто, но выглядел, словно дикий человек, который долго не разговаривал, не успевал реагировать, когда нужно улыбнуться или нахмуриться. Бай Ли закрыл глаза и наконец произнёс то, что лежало между ними огромной трещиной: «Ты тоже собираешься убить меня как тогда?» Как зверя с горы Цзюлу, как мастерп Ку Жо, …ты тоже убьёшь меня? Ши Удуань не успел ответить, Бай Ли тихо рассмеялся: «Если так, скажи прямо, я уже… не хочу больше бороться с тобой.» Он чуть приоткрыл глаза с оттенком усталости: «Мне достаточно.» «Я не собирался тебя убивать,» — внезапно сказал Ши Удуань, его взгляд упал на остывшую чайную чашку, спустя некоторое время на лице появилась едва заметная улыбка: «Раньше, возможно, иногда хотел, но… теперь я не хочу убивать, особенно не хочу…» Он быстро моргнул, длинные густые ресницы слегка задели сердце Бай Ли. Ши Удуань тихо сказал: «Я всё время искал способ, если…» Он поднял голову, но снова замолчал на мгновение; к счастью, Бай Ли не Мэн Чжунъюн, даже если Ши Удуань сказал бы что-то на сто восемьдесят частей, он бы спокойно дождался. «Если всё закончится, ты пойдёшь со мной?» — Бай Ли дождался его слов, Ши Удуань произнёс их странным тоном, каждое слово отчётливо, с лёгкой дрожью в конце, знакомой Бай Ли, и он понял, что тот человек рядом с ним такой же. Ши Удуань продолжил: «Возможно, больше не вернёмся, возможно, не увидим других, будем стареть вдали, согласен?» Бай Ли посмотрел на него странным взглядом, на этот раз Ши Удуань не отводил взгляд, спокойно встретился глазами, Бай Ли улыбнулся, его красивые черты сияли слегка дерзко, и он сказал: «Ты спрашиваешь меня? Зачем видеть других, все эти годы страданий не из-за «других» ли? Я чего-то не желаю?» «А если твоей всемогущей силы больше не будет?» — продолжил Ши Удуань. Это был слабый пункт Бай Ли, ведь сила — это то, на чем он раньше выживал, ради чего он страдал, ради чего когда-то разошёлся с Ши Удуанем, даже вырезал собственное мясо, но подумав, он покачал головой: «И ничего… потом понял, что и так ничего.» Человек растёт так: сначала невежествен, потом однажды, раненый ветром и холодом мира, начинает понимать эмоции, стремится к чему-то великому, страстно ищет, жертвует многим, и когда достигает того, что когда-то казалось недостижимым, понимает — это не так важно. И с этим или без него — всё равно, даже без него… возможно, ещё счастливее. Так проходит жизнь маленькой, как плавающая водоросль, сущности в огромном мире. Человек должен пройти этот путь, иначе не сможет отпустить; что-то, что пережил, может понять лишь тот, кто получил его, сказав: «И это не так важно.» Ши Удуань смотрел на него, и в его пустых глазах вдруг заблестели слёзы, как на пересохшем русле появляются влажные водоросли, он словно нарочно имитировал детский тон, говорил странно, медленно: «Хорошо, тогда будь моей жёнушкой!» Это было более двадцати лет назад, маленькая лиса, спасаясь от небесного бедствия, забежала в пещеру, получив защиту того ещё наивного юноши; тогда на лице юноши не было тени, тот легко мог улыбаться, он достал платок, вытер воду с её головы, а лисёнок неловко и серьёзно выразил благодарность: «Я отплачу тебе.» Юноша же не обратил внимания и ответил: «Хорошо, тогда будь моей жёнушкой!» Цуйпин, вдруг взлетела, села на плечо Бай Ли, её широкие крылья принесли ветер, подняли волосы Бай Ли, облетели цунь на стене, её глухой звук разливался, как волны воды, внутри сердца, вызывая желание горько заплакать. Эти чувства можно было только вспоминать, но тогда всё уже было в смятении.