Раны на твоём сердце

Шесть лет. Шесть чёртовых лет прошло с того дня,как земля ушла у меня из-под ног. Люди вокруг говорят: «Время лечит», «Со временем станет легче». Лгут. Или просто никогда не теряли тех, без кого невозможно дышать. Боль не утихла. Нет. Я просто научилась её прятать. Закрыла в самой тёмной комнате своей души, заперла на тысячу замков и сделала вид, что её нет. Но она там. Она всегда там. Она дышит в унисон со мной, она пульсирует в висках, когда наступает тишина. Слёз уже нет. Только солёные дорожки, которые остались на щеках, как высохшие русла рек. Иногда мне кажется, что если я заплачу снова, то утону в собственных слезах. Просто захлебнусь и пойду ко дну... Тот день я не забуду никогда. Мне было двенадцать. Обычный день. Я сидела в гостиной, смотрела телевизор, кажется, крутили какое-то дурацкое шоу. Я ждала родителей. Они должны были вернуться с деловой встречи, и мама обещала привезти мне то самое платье из витрины, на которое я показывала пальцем неделю назад. Я сидела, болтала ногами и строила планы на выходные. А потом зашла Марта. Наша служанка. Добрая женщина с натруженными руками, которая всегда тайком давала мне печенье до обеда. В тот день она вошла в гостиную, и я сразу поняла: что-то не так. Она была белая, как мел. Губы тряслись. Она смотрела на меня так, словно я была призраком. — Виктория... — голос её сорвался. — Девочка моя... там... произошло несчастье. Я не сразу поняла. Детский мозг отказывался обрабатывать сигналы опасности. — Твои родители... — она всхлипнула, прижав ладонь ко рту. — Они попали в аварию. Они... они не выжили, Вики. Их больше нет. Помню, как зазвенело в ушах. Сначала тихо, потом всё громче, пока этот звон не превратился в оглушительный вой сирены. Телевизор всё ещё работал, там кто-то смеялся, а я смотрела на Марту и не понимала слов. Они были просто набором звуков. Бессмысленных. Чужих. А потом внутри что-то оборвалось. Я закричала. Нет, я даже не кричала — я выла. Как раненый зверёныш, у которого только что отняли всё. Я упала на пол, вцепилась ногтями в ковёр, словно пытаясь удержаться за этот мир, который вдруг стал таким скользким и холодным. Марта обнимала меня, качала, что-то шептала, но я слышала только одно: «Нет. Нет. Нет. Только не они». Потом приехали врачи. Меня накачали успокоительными. Сказали: «Ребёнок не выдержит, дайте ей уснуть». И я уснула. Провалилась в чёрную пустоту, из которой не хотела возвращаться. Но я вернулась. Шесть лет. 1096 дней. 26 280 часов. Каждую минуту, каждую секунду я проживаю тот день заново. Иногда в воспоминаниях, иногда в кошмарах. Особенно в кошмарах. Каждую ночь одно и то же: я сижу в гостиной, шоу по телевизору, входит Марта. Но во сне её лицо искажается, превращается в жуткую маску, и она кричит: «Это ты виновата! Если бы ты не хотела то платье, они бы не поехали!». Я просыпаюсь в холодном поту, с колотящимся сердцем и молю Бога, чтобы это был просто сон. Но реальность оказывается страшнее. Мне сказали, что это была авария. Отец не справился с управлением, машину вынесло в кювет. Двенадцатилетняя девочка, которая обожала своего папу и считала его лучшим водителем в мире, поверила. Я не могла допустить мысли, что здесь может быть что-то ещё. Папа ошибся? Папа не справился? Значит, так бывает. Значит, никто не застрахован. Но теперь... Сейчас, когда мне восемнадцать, когда я стала старше и, кажется, циничнее, меня грызут сомнения. Они как черви, точат изнутри. Отец никогда не превышал скорость. Он был педантичен до безумия. Он мог трижды проверить, закрыта ли дверь машины, прежде чем тронуться. Такой человек не теряет управление на ровном месте. Я не знаю, что случилось на той трассе. Но чем старше я становлюсь, тем меньше верю в случайность. — Вики! Милая, спускайся завтракать! — голос Евы ворвался в мои мысли, как тёплый луч солнца, разгоняющий утренний туман. Я моргнула, прогоняя наваждение. Посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка с уставшими глазами и припухшими от бессонницы веками. Выдохнула. Улыбнулась своему отражению. Фальшиво, но сойдёт. — Пару минут, и спускаюсь! — крикнула я в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Эти люди... Ева и Самаэль. Они стали для меня не просто приёмными родителями. Они стали моим якорем в этом обезумевшем мире. Когда я попала в детский дом после смерти родителей, мне казалось, что жизнь кончена. Родственников у меня не было. Мама была единственным ребёнком, папа тоже рос сиротой. Я осталась одна. Абсолютно одна. Два года в казённом доме, с чужими тётками, с казёнными кроватями и казённым горем. Я не хочу вспоминать это время. Там было слишком темно. А потом появились они. Ева и Самаэль. Темноволосая женщина с мягкой улыбкой и высокий статный мужчина с пронзительным взглядом. Они пришли в детский дом и почему-то выбрали меня. Позже Ева призналась, что знала мою маму. Они учились вместе в университете, сидели за одной партой, делили секреты и мечты. Судьба развела их, но спустя годы привела Еву ко мне. Они удочерили меня, забрали в свой дом, в Чикаго. И с того дня моя жизнь перестала быть выживанием. Они никогда не давили на меня. Не требовали называть их мамой и папой, не лезли в душу, но всегда были рядом. Знали, когда обнять, а когда просто молча поставить чашку горячего чая. У них было двое сыновей. Старший, Люцифер, и младший, Дамиан. С Люцифером я виделась от силы раз пять за всё время.Он учился во Флориде, приезжал редко, на крупные праздники, и всегда держался отстранённо. Высокий, темноволосый, с глазами цвета грозового неба. Он казался мне кем-то из другого мира. Взрослым, далёким, холодным. Наши разговоры ограничивались вежливым «Привет» и «Пока». Я даже не знаю, какой он на самом деле. А вот с Дамианом мы сроднились. Мы одногодки, поступили в один университет в Чикаго, и теперь учимся вместе. Он стал мне настоящим братом. Задирает, подкалывает, защищает от назойливых парней и всегда знает, когда мне плохо, даже если я улыбаюсь. Иногда мне кажется, что он чувствует мою боль острее, чем я сама. Я спустилась вниз. Аромат свежих блинчиков и кофе ударил в нос, заставив желудок согласно заурчать. — Доброе утро, — сказала я, входя в столовую. Самаэль стоял у окна, как всегда, с чашкой чёрного кофе в руках. Он любил смотреть на улицу по утрам, говорил, что это помогает ему собраться с мыслями. Услышав мой голос, он развернулся, и его суровое лицо смягчилось в улыбке. — Доброе утро, милая. Как спалось? — голос у него был низкий, бархатистый, внушающий спокойствие. — Всё хорошо, спасибо, Самаэль, — соврала я, улыбнувшись. — Ооо, моя сестрица-соня соизволила проснуться! — раздался громкий голос Дамиана, и в следующий момент меня заключили в медвежьи объятия. — Дам, задушишь, — прошипела я, вырываясь. — Ни за что! Ты моя единственная сестра, я имею право тебя тискать, — он взъерошил мои волосы, окончательно уничтожая причёску. — И тебе доброе утро, Дами, — закатила я глаза, но не смогла сдержать искреннюю улыбку. С ним это было невозможно. — Садитесь за стол, пока ничего не остыло! — Ева, как настоящий полководец, командовала выгрузкой тарелок. Сегодня у неё были блинчики с кленовым сиропом, свежая клубника и воздушный омлет. Ева обожала готовить. Говорила, что вкладывает в еду свою любовь, и это чувствовалось. Каждый приём пищи был маленьким праздником. Мы расселись. Я налила себе кофе, Дамиан уже уплетал третий блинчик, а Самаэль развернул утреннюю газету, делая вид, что читает, но я видела, как он поглядывает на нас поверх страницы. Он всегда так делал. Просто смотрел на свою семью и улыбался глазами. — Кстати, забыл вам рассказать, — Самаэль отложил газету, привлекая внимание. — На этой неделе возвращается Люцифер. Обучение во Флориде подошло к концу. Теперь он снова будет жить в Чикаго. Тишина. А потом— взрыв эмоций. — Люцифер?! — Ева всплеснула руками, и ложка с грохотом упала на пол. — Господи, Самаэль, и ты молчал?! Когда?! Когда он приезжает? — Спокойно, милая, — рассмеялся Самаэль. — В пятницу вечером. Я хотел сделать сюрприз. — Сюрприз получился отличный, — Ева прижала ладони к груди, и я увидела, как на её глазах выступили слёзы. Она безумно любила своих детей. Расстояние для неё было пыткой. Каждый звонок от Люцифера она ждала с замиранием сердца, каждую его фотографию распечатывала и вставляла в альбом. — Мой мальчик возвращается домой. Наконец-то вся семья будет в сборе. — Ага, старший братец едет, — Дамиан откусил блинчик и, жуя, добавил: — Надеюсь, он не будет меня доставать своими нотациями. Терпеть не могу, когда он включает режим «я старше, я умнее». — Дамиан! — укоризненно сказала Ева, но в голосе не было злости. — Люцифер заботится о тебе. — Слишком сильно заботится, — буркнул Дамиан, но я заметила, как загорелись его глаза. Он тоже скучал по брату. Просто не хотел признаваться. Я молчала, размешивая сахар в кофе. Люцифер возвращается. Что ж...Я рада. Наверное. Наши отношения всегда были...никакими. Мы существали параллельно. Пару раз за пять лет мы обменялись дежурными фразами. «Как дела?» — «Нормально». «Как учёба?» — «Хорошо». Это даже разговором нельзя было назвать. Просто дань вежливости. Я никогда не понимала его. Он всегда смотрел на меня с каким-то странным выражением. Словно я была головоломкой, которую он никак не мог разгадать. Или, наоборот, слишком лёгкой задачкой, не стоящей внимания. — Вики? — голос Евы вырвал меня из размышлений. — Ты чего загрустила? — А? Нет, всё в порядке, — я улыбнулась. — Просто задумалась. Люцифер возвращается... это же здорово. Ты так долго ждала. — Ох, милая, — Ева протянула руку и сжала мою ладонь. — Ты тоже моя дочь. И я хочу, чтобы вы с Люцифером наконец подружились. Вы ведь почти не знаете друг друга. — Мы взрослые люди, Ева, — мягко сказала я. — Найдём общий язык. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то тревожное шевельнулось в груди. Люцифер возвращается. Почему меня это волнует? Почему сердце пропустило удар при одной только мысли о его имени? Я отогнала эти мысли прочь. Наверное, это просто нервы. Переживания из-за встречи с почти чужим человеком. Да, точно. Просто нервы. Дамиан, заметив моё задумчивое состояние, пихнул меня локтем: —Эй, сестрёнка, не дрейфь. Если Люцифер начнёт доставать, я буду тебя защищать. Как настоящий герой. — Ты у меня и так герой, Дам, — рассмеялась я. — Ну да, я знаю, — он самодовольно откинулся на спинку стула, и мы все рассмеялись. Семья. Настоящая, тёплая, живая. Иногда мне кажется,что Бог, забрав у меня родителей, послал мне их в качестве компенсации. Но даже такая любовь не может заполнить ту пустоту,что осталась во мне в двенадцать лет. И где-то глубоко-глубоко, в самом тёмном углу моей души, жил вопрос, который не давал мне покоя: Что на самом деле случилось с моими родителями в тот день на трассе?