Все мои имена: Шёпот, расколовший камень

[Из личных записей: май 1999 г.]

«Иногда мне кажется, что я был заложником. Нет, не семьи, не учения. Снов».

***

Звук морских волн должен успокаивать. Солнечные лучи и тёплый ветер призваны расслаблять. Но Драко не чувствовал ни умиротворения, ни облегчения. В груди сжимался комок переживаний, делая шаг тяжелее. Необъяснимая фоновая тревога скреблась об стенки сознания. При каждом шаге в гору круглый металлический кулон бил о грудную клетку с таким рвением, что волшебник задыхался. Под плотным рукавом мантии зудела кожа на предплечье, словно мошкара засела. В нагрудном кармане шуршала фотография, отдаваясь в ушах особенно противным скрежетом о ткань. Однако перекрывала беспокойство непоколебимая решительность. Волшебник остановился на вершине величественно-возвышенного осколка скалы, отделённого от береговой линии глубокими впадинами. Вокруг пестрели степи, скалы, море небывалого цвета, солнце, на котором нормальному человеку захотелось бы остаться на подольше. Вдали за чёрным известняковым пляжем виднелась толпа людей, что восхищались странным природным объектом: сквозь пещеру в скале пробивались морские волны, образуя этакую лужу. Пасмурное небо практически слилось с лёгкой рябью океана. Светлые скалы из известняка возвышались в отдалении на долгие километры вдоль берега, создавая впечатление отвесной стены. Пальцы — вновь в разы больше и мозолистее, чем положено двенадцатилетнему аристократу, — перебирали очертания кулона на шее. Несмотря на тёплую погоду, из отчётливых ощущений — лишь отстранённый холод ветра, как из склепа. Зачем Драко здесь? Достал из кармана фотографию. Опять Грейнджер — молодая девушка, скромно улыбающаяся. С той хитрой, стальной искрой в глазах, которую ему не позволили забыть ни время, ни судьба. Зачем Малфою это фото? На кой он его так бережно хранил?! Почему Штормёна не оставит его в покое?! Может, он здесь утопит её? Проведёт ритуал изгнания? Хотя бы сбросит со скалы ошмётки насмешливого фото? Если бы Драко только знал нужные слова, уже давно бы зажил счастливо. Он горько усмехнулся, проводя большим пальцем по глянцевой поверхности бумаги. Почему именно это фото? Девушка не могла ответить. Она всегда молчала. Штормёна не давала инструкций, советов, нравоучений или подсказок. Просто была. Всегда рядом и всякий раз некстати. На скале, под вой ветра и отдалённый хохот детей с пляжа, Малфой вдруг почувствовал озноб от мысли, что он никогда не сможет избавиться от Штормёны. Волшебник надавил пальцами на глаза, пытаясь предотвратить бесполезный поток слёз. Рыдания ничего не исправят. В левой руке по прежнему колыхался фотопортрет надоедливой особы. Единственной девочки, к которой он по-настоящему испытывал ненависть. Грудь разрывало от несправедливости. Ругательства сорвались с губ и затерялись в шуме волн. Непривычно громоздкая рука сжимала фотографию слишком сильно. Он мотал головой из стороны в сторону, не понимая, отчего горячие слёзы не хотят останавливаться и лишь сильнее обжигают щёки на морском ветру. Зарычал, будто Грейнджер могла бы его услышать. Желал порвать злосчастную фотографию, но… не смог. Пальцы застыли, едва край разошёлся на двое. Так просто? Она должна поплатиться за годы его терзаний! Руки безвольно повисли вдоль тела. Ветер вырвал фотокарточку новым порывом, унося ввысь. Точно ведомый инстинктами, волшебник попытался перехватить её. Коснулся края, но лишь сильнее оттолкнул от себя. В попытке поймать, сделал пару неосторожных шагов на обрыве и практически свалился в пучину волн. Но ветер снова подхватил фото и вдруг отступил, давая портрету мучителя опуститься на рябь волн внизу. Волшебник упал на колени, протягивая руки к фотографии. Опустошённый выдох вырвался из груди. Малфой ведь так и планировал: утопить всё, что с Штормёной связано. Дать погибнуть, чтобы двигаться вперёд. Он стоял на четвереньках, наблюдая, как его каратель тонет в пучине, и почему-то знал, что это и были её нравоучение и подсказка: отпустить. Рука вновь потянулась к медальону на шее и одним рывком сорвала цепочку. Тонкая работа умещалась в ладони, быстро нагреваясь от соприкосновений с горячей кожей. Драко кулон казался отдалённо знакомым. Серебряная окантовка различной толщины окольцовывала более тонкую основу из того же материала. Странная гравировка на неизвестном языке не вызывала у Драко удивления, но дыхание всё равно сбилось, когда глаза остановились на насыщенном красном камне в середине, похожем на каплю застывшей лавы или сгусток закатного солнца. Рубин? Холодная серебряная цепочка несколько раз ударила по запястью, раскачиваясь на ветру. Где же Малфой его уже видел? Едва палец коснулся сердцевины, медальон завибрировал, щекоча ладонь. Кулон запульсировал, увеличиваясь, всплыл в воздух в паре сантиметров от линии судьбы. Края его раскрылись кольцами, образуя сферу вокруг основы с камнем. Каждое кольцо кружилось по своей оси и вокруг сердцевины, красный камень в которой теперь выглядел, как сердце артефакта. На каждой детали можно было рассмотреть символы, знаки и, возможно, даже слова. Драко узнавал очертания рун, но сколько бы не присматривался в кружащиеся оси, не смог распознать ни одной — всё смазывалось и гудело, давя на зрачки. Почувствовав головокружение, на миг прикрыл глаза. Что он делает? Чем занят? Разве же этот артефакт поможет избавиться от Штормёны? Поможет разобраться в недомолвках с родителями? Поможет найти спасение для друзей? Для самого Драко? Нет. Иначе бы сразу было ясно, как поступить с артефактом. Сейчас же — это замудрённая, но пустая безделушка. Ловким движением волшебник поймал кулон, окидывая его тягостным взором. Крепче зажал в кулаке, замахнулся, чтобы со всей силы бросить медальон на дно океана, чтобы его поглотили те же волны, что забрали фото неугодной особы, чтобы отпустить. И вновь не смог. Неуклюже споткнулся, ловя его в последний момент. Сжал в ладонях, злясь на свою слабость, и снова упал на колени, рыча в небеса. Отчаяние и жалость к самому себе заполняли тело иголками в венах. Как? Как бы Малфой смог? Как возможно отпустить последнюю надежду на лучшую жизнь? Горло саднило от крика, который всё также терялся в далёких скалах и шуме волн. Прижимал медальон к груди, раскачиваясь взад и вперёд. Голова сама мотнулась в отрицании, сбивая с щёк солёные дорожки. Нет, он не мог избавиться от неизвестного артефакта. Даже если это дешёвый талисман с переулка магглов! Даже если это действительно окажется пустышкой! Даже если это глупая попытка ухватиться за последнюю кроху надежды избавиться от Грейнджер! Эмоции не должны вершить судьбу Драко. Малфой будет хвататься за любую возможность, чтобы не пришлось цепляться за силу врагов.

***

[Заметка терапевта, 1996 г.]

{Ты называешь это «ничтожным эпизодом». Но тело твоё запомнило всё до температуры воздуха и текстуры ткани. Значит, не такой уж и ничтожный, правда?}

Драко Малфой знал о потребности во сне. Точно так же, как знал, что стены родного поместья больше не в силах подарить ему покой, с которым он просыпался в своей комнате Мэнора всего год назад.        По приезде из Хогвартса в нём ещё теплилась жалкая, чахлая надежда: может, эта кудрявая бестия тоже решит взять каникулы? Устанет, сгинет, испарится из его подсознания, оставив наконец свою безупречную работу по изматыванию нервов чистокровного волшебника. Может, у неё есть совесть? Вопрос, конечно, риторический.        Однако вот прошла первая ночь дома, где сны остались его личным надзирателем и жнецом, потом прошла неделя, вторая и… ничего не менялось. Гермиона Грейнджер, словно у неё не было других дел, кроме как оккупировать чужой мозг, являлась ему с завидным постоянством: то надменной «принцессой», удостаивающей его равного взгляда; то примерной девицей, гуляющей с ним под руку, будто они старые добрые друзья; а иногда и вовсе заявлялась сморщенной старушкой, в которой он с ужасом узнавал ту же несносную всезнайку.        Неважно, какие эмоции дарило ему царство Морфея — спокойствие или тревожное ожидание, сожаление или принятие, рвущую грудь радость или сравнимую с ней боль. Каждый раз, продираясь сквозь эти дешёвые сценарные ходы, Драко открывал глаза с одним-единственным, кристально чистым чувством — яростью. Потому что он перепробовал всё за прошедший год! Пытался игнорировать её в реальности — авось магглорождённая поймёт намёк и выметется из его снов. Выводил на эмоции — вдруг это её Империус так причудливо работает? Следил за Штормёной, вычисляя заговор. И даже, о, позор на весь фамильный герб, пал до должника Диггори, выменивая информацию из недоступных первокурснику книг. Но, очевидно, это всё было напрасно.        В первый день каникул Малфой пытался притвориться нормальным. Силился втянуться в беседы с матерью, которая, кажется, тоже подхватила эту эпидемию безумия и не отпускала его руку весь вечер. Нарцисса сидела рядом за ужином, касалась плеча, улыбалась так, будто он — призрак, готовый рассыпаться от сквозняка. Трогательно и жутковато одновременно. На второй день, обезумев от бессонницы, Драко крушил всё вокруг: душил подушки, калечил матрас и сдирал балдахины, словно они были виноваты в его кошмарах. Топси и Добби тогда всё время шмыгали носом, пока убирались — то ли прятали слёзы, то ли боролись с чихом от пыли в воздухе. И на третье утро, проснувшись после очередного эмоционального сбоя, непременно связанного с Грейнджер, Драко не выдержал. Он отправился в библиотеку, где перебирал все книги подряд, не зная, за что хвататься. Среди бесконечных томов многие оказались личными записями чистокровных, в которых подробно описывались стычки с магглорожденными и их последствия. Другие источники сыпали научными терминами о зельях и ментальных атаках. Третьи походили на фантазии безумцев, утверждавших, что у каждого есть копия, живущая своей жизнью в параллельном мире. Но, сколько бы Малфой ни прочёл, не нашлось ни одной инструкции, как выставить незваную гостью из собственной головы. Это утро не стало исключением. Драко проснулся рано, как по расписанию. Он вообще мало спал в последнее время, словно организм ожидал при пробуждении увидеть укоризненный взгляд родителей, прознавших о его снах, или вновь презрительную тень деда Абраксаса. Но вместо праведного гнева предков каждое утро его встречал лишь равнодушный, скрежещущий циферблат. Серебряный дракончик на секундной стрелке дёрнулся, застыв на отметке без десяти шесть. Когда-то Драко зачарованно смотрел, как из пасти дракона вырывается настоящее пламя. Теперь же лишь сморщил нос. Стабильность и верность, как любил повторять отец, — признак сильных мира сего. Интересно, относится ли это к тем чистокровным наследникам, которых уже шестой год преследует во сне молчаливая магглорождённая? В рассветных лучах зелёные балдахины казались светлее, а на фоне тёмных, обитых деревом, стен лениво танцевали пылинки. Драко потянулся, вытягивая руки и ноги, и задел ладонью тяжёлый бархат полога. Вышитая серебром змея скользнула под пальцами — он знал каждый стежок, ведь в детстве считал чешую, когда не мог уснуть. Всё вокруг — и этот свет, и эта знакомая обстановка, и это дурацкое танго пыли — обещало спокойный, благословенный летний день. И Малфой готов был взорваться от столь наглого обмана! Стоило коснуться ступнями пола, как в углу у мраморного камина хлопнула эльфийка. Она возникла из ниоткуда, будто только и ждала момента, когда мозг волшебника окончательно проснётся, чтобы начать свою ежедневную пытку заботой. — Топси рада приветствовать молодого господина этим чудесным утром! — заулыбалась служанка, склонив голову. Радость её неожиданно быстро сменилась тревогой, что вызвало почти беспромедлительные вопросы: — Господин снова рано проснулся. Господину плохо спалось? Снились кошмары? Господин хочет ещё поспать? «Ещё поспать»? Спасибо, увольте. Как, к сожалению, повелось, Малфою снилась Грейнджер — как обычно, немая, как ни странно, на фото. Скала, крик, волны, нечитаемый артефакт — всё это больше не вызывало удивлений. Он ненавидел эту «стабильность» в своей жизни. — С добрым утром, Топси, — выдохнул Драко, и раздражение просочилось в голос, как яд из плохо запечатанного флакона. Поймав себя на этом, он прокашлялся и снизил тон: — Всё нормально. Что у меня сегодня? — Сегодня господин запланировал показательную тренировку с хозяином Люциусом в восемь утра. Господин хочет чаю для настроя? Может, имбирный, чтобы не укачало? — Мне уже не семь, Топси, — цокнул он языком с таким видом, верно эльфийка предложила ему детский горшок. — Меня не укачивает. Служанка прижала уши, расплывшись в извиняющейся улыбке. Показательная тренировка… Не составило труда уговорить отца купить ему новую метлу ко второму курсу. Но торговля, как известно, врождённый талант всех Малфоев. Взамен Люциус потребовал ежедневные тренировки и еженедельные отчёты по результатам. По сей день Драко упорно приписывал все свои неудачи в полёте устаревшей модели метлы. Та была нема и безответна — идеальный козёл отпущения. Каждое день к нему являлся тренер, рекомендованный Северусом, чтобы отточить базовые навыки и приёмы до уровня «лучше Поттера». — Я не стану тебя жалеть, юнец. По личной просьбе Профессора Снейпа, — при первой встрече расплылся в ехидной улыбке парень, который представился как Бернард. Судя по внешности, он едва ли не был сверстником выпускников этого года, но держался так, будто лично обучал летать Мерлина. Драко промолчал, чуть нахмурившись. Тренер выглядел чересчур нахальным для того, кто работал на Малфоев. И при этом сочился такой профессиональной уверенностью, что отказать ему было бы глупо. — Мне сказали, что ты раньше увлекался полётами, но, предполагаю, у тебя есть личные мотивы окунуться в спорт, не так ли? Гриффиндорцы? Или кто-то конкретный? — прищурился Бернард, и мальчик понял: они точно сработаются. А каждый вечер Драко повторял все выученные приёмы самостоятельно под бдительным оком Топси, пока на закате не объявлялась Нарцисса, чтобы тихо похлопать в ладоши: — Опять вспотел, как маггл, — причитала она, качая головой. — В сумерках ты будешь соревноваться только с комарами. Пора домой. Эти занятия не были в тягость: Драко любил летать. Но к концу июля, даже эта страсть превратилась в рутину. Показательные тренировки дважды в неделю стали отдельным видом издевательств. Отец наколдовывал полосу препятствий, засекал время и давал ровно две попытки. Первая — чтобы прочувствовать трассу костями. Вторая — чтобы размазаться по ней скоростью. В трёх случаях из пяти такие испытания заканчивались эффектным кувырком в грязь, поджатыми губами Люциуса и молчаливым шествием обратно в особняк. Однажды финишем стала крона липы, в ветвях которой Драко застрял, как паук, запутавшийся в собственной паутине. После той сцены мама с особым пристрастием сверлила их взглядом за завтраком, а отец демонстративно прятался за газетой, и это было едва ли не унизительнее падения сына. И лишь на прошлой тренировке Лорд Малфой удовлетворённо хмыкнул и похлопал сына по плечу. Всего один жест, а Драко чувствовал себя так, будто выиграл Кубок мира. В этот раз, он не мог выдать результат хуже. С решительностью в бровях юноша вскинул подбородок, возвращаясь к разговору: — Что ещё сегодня, Топси? — В полдесятого к господину придёт гувернантка мисс Д’Гайар, — произнесла служанка покорно и размеренно. — Господину положено четыре часа занятий. В расписании сегодня «Каллиграфия и шифрование», «Французский» и «Магический этикет и генеалогия». — Эта жаба обязательно захочет внести изменения, — пробубнил Драко, возводя глаза к потолку с мольбой о терпении. Лепные драконы на карнизе, которые он знал наизусть с трёх лет, привычно скалились в ответ. Поднебесье, как обычно, не отреагировало. — Есть письма для меня? — Господин получил письмо от мисс Пэнси. Господин хочет сейчас прочесть? — Оставь на столе, — он поднял ладонь, пресекая возможный шквал новых вопросов и предложений. — Спасибо. Больше ничего не нужно. С разрезающим тишину хлопком эльфийка исчезла, засасывая за собой кружившуюся пыль. Драко с недовольством подметил, что нужно отдать приказ Добби тщательней убрать комнату. Поднявшись на ноги, Малфой долго сверлил взглядом встающее над горизонтом солнце — до тех пор, пока оно не начало слепить. Тогда, в попытке увернуться от этих ярких лучей, его взгляд споткнулся о скрипку. Инструмент, когда-то даривший спокойствие, пылился в углу на лакированной подставке в форме лиры — забытый и, кажется, оскорблённый до нижнего порожка. Пару мгновений Драко колебался, решая, достоин ли он прикоснуться к чему-то настолько… настоящему. Но всё же подошёл. Протянул руки, почти благоговейно касаясь футляра кончиками пальцев, и открыл, будто доставая часть себя, о которой предпочитал не вспоминать. Он не играл с Рождества. За этим поминутным расписанием, выматывающими визитами и личными переживаниями, у него словно не оставалось времени и сил на самого себя. А инструмент, точно всё понимая, затаил обиду: смычок предательски дрожал в руке, и струны сперва звенели глухо и сипло, будто сердились, что их разбудили. Пальцы, оцепеневшие от стальной хватки метлы, с трудом сгибались в нужные позиции. После встречи с кентавром Драко решил, что быстрый бег — не самая полезная способность для выживания, и поставил целью набрать мышечную массу. Она особенно пригождалась, чтобы удерживаться на метле, когда скорость пыталась содрать зазевавшегося седока. Ведь место в квиддичной команде, хоть и оговорено с Флинтом, всё же нуждалось в физическом подтверждении. Потому, прикасаясь к музыкальному инструменту, мальчик с ужасом осознал: пальцы могли забыть, каково это — держать нечто хрупкое и изящное, а не грубое и показательное. Однако скрипка — его прибежище. Она легла в объятия знакомым движением, холодя кожу сквозь шёлк пижамы. Кисть, словно ныряя в омут памяти, прощупала смычок и уверенно заняла нужное положение. Драко прикрыл глаза, протяжно выдохнул и попытался включить внутри себя того мальчика, который виртуозно исполнял сонаты Баха. Разбудить того, кому этот навык подходил. Того, кто точно знал, что ему положено делать, куда следует двигаться и как надлежит поступать. Слух разрезали неверные ноты — они впивались в мозг острыми осколками воспоминаний: о каждом провале, о каждой ошибке, о каждом вопросе без ответа. Но Малфой упрямо отгонял их, сосредотачиваясь лишь на инструменте, словно заклиная реальность исчезнуть. И уже после пары фальшивых всхлипов струн звук выровнялся. Мелодия полилась за мелодией, строка за строкой, нота за нотой — точно разрядка, в которой юноша выпускал все накопленные эмоции. Он унёсся в поток этой безудержной энергии, оказавшись далеко от поместья, от расписания и снов — где-то там, в сказке, где пением и музыкой можно победить любого злодея. Вот только Драко найти злодея никак не удавалось. В его личной драме не было Того-Кого-Можно-Обвинить. Были ссоры с друзьями, не единожды вспыхивавшие как порох; появлялись новые, ещё не проверенные знакомые — от скользкого, как угорь, Забини до слишком правильного, вылизывающего каждое слово Диггори; маячили надоедливые учителя, чьим предводителем по показной морали явно числился Дамблдор. Да хоть Поттер, в конце концов — идеальный ведь кандидат! Но ни в Волан-де-Морте, вдруг решившем напомнить магическому миру о своём существовании, ни в огромных кентаврах и расплывающихся тенях Запретного леса, ни даже в Золотом трио, успешно бесившем его весь первый курс, — Малфой не мог признать того самого злодея, который подсунул ему проблемы с собственной головой. Получалось, злодей сидел где-то глубже, ближе. Мысль была настолько мерзкая, что Драко гнал её прочь, как нашкодившего эльфа. Дыхание, растворившись в звуках струн, вернулось к Малфою лишь с завершением последней ноты. Он и не заметил, как заменил кислород на мелодию. Странная, неуклюжая, одинокая слеза скатилась по щеке, и Драко поспешил её смахнуть, словно улику с места преступления. Откуда она взялась? Зачем явилась? Не успев успокоить сердцебиение, юноша вздрогнул от голоса за спиной:        — Драко.        Мальчик немедля обернулся, сжимая смычок сильнее, точно оружие. В дверях стоял Люциус, придерживая ладонью резную дубовую створку. Змееголовая ручка из червонного золота блеснула в утреннем свете. Драко помнил, как в детстве боялся к ней прикасаться, потому что рубин в глазах змеи, казалось, следил за ним. Теперь, он будет вспоминать кулон из сна, каждый раз возвращаясь в собственную комнату.        — Отец? — Драко перевёл взгляд на часы: 7:20. Стрелки издевательски тикали, подтверждая: ещё рано. Так почему? — Я думал, стучаться перед входом — правило этикета не только для меня.        Люциус приподнял одну бровь, но остался непроницаем.        — Я стучался. Трижды. Но ты, видимо, был слишком увлечён. — Он сделал паузу, ожидая реакции. Мальчик почувствовал, как к щекам прилила предательская краска. Чуть сощурившись, Люциус прервал молчание: — Так я могу войти, сын? Или прогонишь отца?        Чудесно. Утро набирает обороты. Вопрос без возможности отказа — любимая игра родителя. Правила просты: либо подчиниться, подтверждая, что он здесь хозяин, либо выставить себя неблагодарным щенком. — Да, разумеется, — выдавил Драко и поспешил спрятать инструмент в футляр. — Я думал, ты заинтересовался спортом, а не… детскими досугами, — как бы между прочим заметил Люциус, осматривая ещё незастеленную кровать и педантичный порядок в остальной комнате. — Разве плохо вспомнить прошлое? — Драко вложил в иронию всю доступную ему дерзость. — Ты постоянно этим занимаешься. — Мне есть, что вспомнить, — отрезал отец. — Но ты не делишься этим, — с давней обидой заметил юноша, захлопывая замок футляра. Отец терпеть не мог, когда наследник проявлял эмоции слишком явно — это было моветон, признак слабости, плебейство чистой воды. Люциус сомкнул в недовольстве губы, подходя к эркеру, где совсем недавно музицировал его отпрыск. Драко всегда казалось, что этот полукруглый выступ со стеклянными стенами висит над лужайкой, как мыльный пузырь — особенно когда снизу поднимался туман. Сейчас тумана не было, и солнце крошилось сквозь свинцовые переплёты витража на каменный пол разноцветными осколками: зелёными, красными, жёлтыми. Эти яркие цвета определённо не вписывались в нагнетающую атмосферу, которую вокруг себя воздвиг Лорд Малфой. Мужчина стоял молча, сложив руки за спиной, точно не он сам, а сын пожаловал к нему с утра пораньше. Драко не собирался сдаваться: — Отец, почему вы с мамой не рассказываете ничего из своего прошлого? — Разве тебе недостаточно родословной, Драко? — Люциус даже не обернулся, разглядывая павлинов на лужайке. — Она подробно изложена в любой книге о чистокровных семьях. Там всё, что нужно мальчику твоего возраста. — Несомненно, отец, — Драко прикрыл глаза, выпуская раздражение через долгий выдох. — Но что насчёт тех страниц, где ты значишься в рядах армии Тёмного Лорда, а мама как «неактивная в политике хозяйка поместья»? Разве мне уже не пора узнать об этом больше? — Он выдержал паузу, всматриваясь в неподвижную спину. Отсутствие реакции родителя вынудило добавить: — Ты же не хочешь, чтобы я поверил проповедям из учебников Хогвартса о злодеях и добродетелях? По типу «Новейшей истории магии»? Это была правда. Точнее, часть правды, удобно упакованная в риторическую обёртку. Отец ещё в прошлом году высмеивал «бездарей, которые велись на этот дешёвый журнальчик для сплетниц». Вторая часть правды, которую Драко не собирался озвучивать, заключалась в том, что он уже читал эту книгу, отобрав у какого-то заучки с Рейвенкло. Но информации о Волдеморте там оказалось настолько мало, что глава едва ли наскребла на один жалкий разворот — меньше, чем о методике чистки котлов. Люциус, не отрываясь от созерцания павлинов, сжимал челюсти всё непреклоннее. Под идеально выбритой кожей перекатывались желваки, будто он мысленно представлял этих декоративных птиц на ужин. По всему видимому, попытка юноши спровоцировать отца прошла безуспешно — тот взвешивал ответ дольше обычного. — Игра на скрипке не поможет тебе защитить себя и близких, — наконец прервал тишину Лорд Малфой с несвойственной ему хрипотцой. Наследник понимал, к чему клонил мужчина — «не дорос до таких знаний», но всё равно раздражённо буркнул: — Как будто пойманный снитч поможет. Люциус сверкнул ледяным взглядом, давая понять, что сын вновь ступает в опасной близости от лекции про будущее и «каждое действие имеет последствия». Драко прикусил язык, опуская глаза на разноцветные блики под босыми ступнями. Он с трудом представлял, как, по мнению отца, пойманный снитч поможет ему занять министерский пост. Сколько бы раз мальчик ни попадался на эти изматывающие разговоры с пошаговым планом на жизнь, всегда покидал их с ощущением, что его где-то ловко надурачили. В размышлениях родителей всегда была железная логика и безупречный порядок. Но в голове сына ступеньки этой карьерной лестницы между «закончить школу с отличием» и «влиять на мировые рынки» никак не хотели выстраиваться в прочную конструкцию. Вечно не хватало то ли клея, то ли пары звеньев. — Забавно, — произнёс Люциус негромко, качая головой. — Ты требуешь ответов, не задав ни одного верного вопроса. — Драко показалось, что отец дышал через раз. — История, которой ты так жаждешь, не записана в учебниках не потому, что её забыли. — Взгляд скользнул по лицу сына — внимательный, почти жадный. Как будто мужчина искал в нём подтверждение собственным мыслям, — а потому, что далеко не каждый имеет право её знать. Драко выдержал взгляд, но внутри всё сжалось. — Я не «каждый», — почти прошептал он. Люциус едва заметно дёрнул уголком губ. — Это бахвальство, — спокойно уточнил отец, — или попытка убедить меня? Брови юноши сами сошлись к переносице, отражая все старания найти верные аргументы. — Я хочу понимать, — выверенно ответил Драко, — на чём стоит моя фамилия. И… чем ты рисковал ради неё. Когда мужчина наконец разжал руки, сцепленные ранее в замок за спиной, и повернулся к сыну, мальчику показалось, что он уже знает ответ. Что-то привычное, отшлифованное годами: «Когда придёт время, ты сам всё поймёшь», «Ты не готов» или бессмертное «Ты ещё мал». Но отец удивил. Он мельком взглянул на дверь — слишком быстро, чтобы это можно было назвать тревогой, и слишком явно, чтобы не заметить. — Ты хочешь знать… — начал Люциус и на мгновение замолчал, точно сам удивился выбранным словам. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем следовало. — Чем я занимался на службе Тёмному Лорду? — Он произнёс это ровно, но чересчур поспешно, как будто решил сказать прежде, чем передумает. Или боялся услышать отказ. — Претендуешь на секреты, доверенные мне Им? Не ожидая, что одним прекрасным утром, Лорд Малфой просто возьмёт и откроет дверь к секретам, юноша слегка опешил, чуть нахмурился, но быстро сообразил: такой момент упускать нельзя. — Да, — встретившись глазами с отцом, ответил Драко, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя весь трепетал от нетерпения. — Я хочу знать всю историю изнутри. И твою, и мамы. — Не всё сразу, Драко, — одобрительно хмыкнул Люциус, после чего вновь взял паузу. Ноздри его широко раскрылись, когда он повернулся к окну, будто собираясь с духом. — Ты считаешь себя взрослым, знаю. Но вот, что я хочу знать: в твоём рвении больше юношеского максимализма или… расчёта и ответственности? Этот прищур сканировал, просвечивал, выворачивал наизнанку. — Я уже не ребёнок, отец. Я даже закончил первый курс! Среди первых в списках! — с жаром начал подбирать аргументы юноша. Стоило родителю чуть наклонить голову в упрёке, Драко тут же остудил свой пыл. Ответил сдержаннее, старательно копируя отцовскую интонацию: — Я ответственен и расчётлив. Настолько, насколько ты меня научил. Люциус, естественно, понял уловку, но, кажется, остался только доволен ею. Он бросил прощальный взгляд на футляр скрипки, вытягиваясь. — Для начала, Добби передаст тебе книгу из моей личной библиотеки, — заверил родитель. Драко показалось, что пол под ним качнулся от радости и неверия: доступ к личной библиотеке отца! Это ведь значило доверие?! Сердце пропустило удар, потом ещё один, и только чудом мальчик остался стоять. — Хорошо, — расплылся в улыбке Драко. Когда мужчина кивнул и шагнул к выходу, юноша вдруг вспомнил: — Отец, а ты зачем приходил? Что-то хотел? Перенести тренировку? — Нет, — Люциус развернулся на каблуках, продолжая путь. — Всё, что хотел, я уже увидел. — Уже в дверях добавил: — Не опаздывай, мистер ответственность. Твоя проверка уже началась. Дверь закрылась с мягким, но неумолимым щелчком. Доверие Люциуса, как и множество других его решений, требовали проверки от окружающих. И даже сын — тем более сын — не был исключением. Проверить, достоин ли наследник посвящения в семейные тайны или стоит ещё подержать на голодном пайке — было ожидаемой реакцией от родителя. Однако в этот раз Драко был почему-то уверен: в его успехе сейчас был заинтересован и отец. В тот летний день Малфой набрал своё рекордное время на метле. Пусть всё ещё устарелой модели.