Френдзона

Солнце палит так, будто лично решило поджарить этот город. Асфальт местами блестит — поплыл. Краска на разметке липнет к подошвам и тянется тонкой паутиной, как расплавленный сыр. Воздух густой, сладковатый, с запахом горячего пластика и травы. На улице почти никого — и правильно. Нормальные люди уже у бассейнов, на пляжах или дома под кондиционером с ведёрком дешёвого мороженого из супермаркета. Том бы тоже выбрал второй вариант. Лёг бы на пол перед вентилятором, включил бы плейлист — что-нибудь ленивое, гитарное — и плевал в потолок, пока жара не уйдёт. Но нет. Они стоят здесь, в скейт-парке, потому что Эдду не сидится дома. Конечно, не сидится. У него энергии как у дворняги. На Томасе шорты, чёрная футболка и клетчатая рубашка, повязанная на пояс. И всё равно ощущение, будто он завернулся в полиэтилен. Ткань липнет к спине. Провод от наушников прилип к коже на шее. Он прислоняется к дубу в тени — единственный остров спасения на весь парк — и лениво крутит скейт в руках. Доска тёплая, почти горячая. Можно было бы махать ей как веером, но перспектива случайно снести себе нос или впечатать подшипник в зубы останавливает. — Чувак, ты живой? — орёт Мэтт с рампы. Том поднимает большой палец, не открывая глаз. Живой. К сожалению. Колёса глухо гремят по бетону. Где-то звякает бутылка. Кто-то смеётся — из тех глупцов, что, как и их компания, пренебрегли здравым смыслом и решили, что солнечный удар — миф. Эдд катается, потому что ему реально нравится. Он скачет на доске, с доской, через неё — сдирает колени, матерится и смеётся, когда в пятый раз за месяц разбивает нос. Мэтт приходит сюда по другой причине. У него скейт блестит, как ебучий диско-шар, подшипники новые, дека чистая — ни одной нормальной царапины. Он делает трюки средненько, но выглядит так, будто снимается для обложки. Милое лицо, кроп-топ с тупой надписью вроде «I love me», идеально выжженные солнцем волосы. И, конечно, на это ведутся. Тому, в целом, всё равно. Скейт — это просто удобный транспорт. Доехать до парка, до магазина, до чьего-то дома. Хотя да. На это клюют девчонки. И это приятно. Он открывает глаза и наблюдает, как у рампы уже собирается мини-зрительный зал. Мэтт делает олли. Приземляется почти чисто. Подмигивает. Девичий визг режет уши. Том фыркает. — Ревнуешь? — раздаётся голос рядом. Он вздрагивает, оборачивается. Тори. Она стоит слишком близко — опять — щурится от солнца, усмехается. На щеке блестит капля пота. От неё пахнет чем-то сладким — жвачкой или дешёвым спреем для тела. Чёрные шорты, такая же джинсовая куртка накинута поверх красного топа — потому что стиль важнее здравого смысла, — красные гольфы и разодранные, никогда не заживающие ладони и коленки. Волосы собраны кое-как, заколки-вишенки разных размеров и даже серёжки такие же. В руках — скейт, весь в наклейках. И Том, который секунду назад собирался умереть от жары, внезапно умирает по другой причине. Вот это уже хуже. Он быстро опускает взгляд, будто его поймали. Не поймали, вообще-то. Она даже не смотрит в его сторону — смотрит в бок, на Мэтта. Но у него внутри всё равно срабатывает сигнал тревоги. Тори — одна из девчонок в компании Элл, сестры Эдда. Они часто тусуются вместе. И так же часто соревнуются за внимание зевак в парке. Том считает это не совсем честным. Он бы и сам скорее наблюдал за девчонками в шортах и юбках, даже если они катаются не айс, чем за потными «профессионалами», которые живут ради лайков на YouTube. Компания Элл шутит, что он просто завидует. Говорят, если захочет сменить пол — они с радостью примут его к себе. Двух Риджуэллов они бы не потянули, но всё равно смеялись. Тори, вопреки ожиданиям Тома, катается не ради внимания и, как минимум, достойно. И не ведётся на тупых скейтеров — сама уделает кого захочет. Тори исполняет 360 с первого раза и может обойти даже собственного брата. И пока он орёт от бешенства, она улыбается и делает очередной трюк с видом, что это легче, чем шнурки на бантик завязать. Шнурки, кстати, она завязывать не умеет. У неё обувь на резинках. В любом случае, Тори реально крута. — К чему? К его блеску для губ? — лениво отвечает Том, потирая шею. Она усмехается. — Ты просто бесишься, что он сегодня главный красавчик. Томас пожимает плечами. Главный красавчик. Он приподнимает доску и толкает её носком к её ноге. — Хочешь — иди, — говорит он. — Он как раз собирает фан-клуб. Тори фыркает, бьёт его по бедру тыльной стороной ладони. И это маленькое касание бьёт Томаса током, разнося странное, тупое чувство по телу через мышцы прямо в сердце. — Расслабься. Мне не нравятся парни, которые смотрят на себя в отражении чаще, чем на дорогу. И вот тут внутри Тома что-то предательски теплеет. Он отводит взгляд, чтобы она не увидела, как у него глупо растягиваются губы. — Тогда тебе со мной повезло, — бурчит он. — Я в зеркала вообще не смотрюсь. — Заметно, — безжалостно отвечает она и толкает его плечом. Он толкает в ответ. На секунду это превращается в почти-борьбу. Плечо к плечу. Скейт скользит по бетону. Чьё-то «эй!» со стороны рампы. Тори смеётся — громко, но искренне. И это хуже любого флирта. Она делает шаг вперёд, ставит доску на бетон и легко, почти лениво запрыгивает на неё. Баланс — будто у неё встроенный гироскоп. — Поехали, Риджуэлл, — говорит она, оборачиваясь. — Или ты только языком ездишь? — Очень смешно. — Докажи, что нет. Она отталкивается первой. Красные гольфы мелькают, дека с наклейками щёлкает о бетон. Том выдыхает, вскакивает на доску в черно-белую клетку и едет следом. Он не лучший. И не главный красавчик. И, если честно, не такой уж одержимый скейтом. Но он догоняет её на повороте. Почти касается плечом. Почти задевает колёсами её доску. — Обгони меня — и я угощаю тебя колой, — бросает Тори через плечо. — А если нет? — Тогда ты угощаешь. — Нечестно. — Жизнь вообще нечестная. Она ускоряется. Том смотрит на её спину. На выбившиеся из резинки волосы. На развивающуюся плащом джинсовку. На то, как она смеётся, даже не оборачиваясь — уверенная, что он едет за ней. Они лавируют между зеваками, столбами, перилами. Тори резко оборачивается — и у Томаса выбивает воздух из лёгких. Он почти врезается в бордюр, но в последний момент запрыгивает, скользит по кромке наискось — чуть коряво, но держится. — О-о-о! — смеётся Тори, и этот звук даёт ему плюс сто к уверенности. Она выглядит как эстетичная фотка с пинтереста. Смеётся, как актриса из детского фильма — звонко и искренне. Том почти забывает, как моргать. Почти забывает дышать. Почти забывает, что вообще существует что-то кроме её спины перед ним. Она повторяет его трюк — и делает бордслайд чище. Без завала назад. Уже даже не так жарко — или ему просто всё равно. Солнце висит низко, светит ей в спину — и волосы вспыхивают золотом. Этот кадр он сразу сохраняет в голове. Без возможности переснять. Тори тормозит у конца парка, рядом с автоматом с напитками. Колёса тихо шуршат, когда она спрыгивает с доски. Том подъезжает следом, останавливается чуть ближе, чем нужно. Она резко разворачивается в сторону Томаса и одаривает его широкой улыбкой: — Утешительный приз, неудачник? Том усмехается, приподнимает брови, уже собираясь ответить что-нибудь язвительное. Не успевает. Руки Тори уже тянутся к нему — без сомнений и дрожи. Она обвивает его шею, притягивает к себе, и прежде чем он успевает понять, что происходит — её губы касаются его щеки. Это длится меньше секунды, но для Тома — почти вечность. Он чувствует, как по коже от места поцелуя расходится горячая волна. Сердце делает странный, неровный удар, и ладони вдруг становятся влажными — он не знает, куда их деть. Она отстраняется так же быстро, словно ничего особенного не произошло. — Заслужил, — говорит она легко, уже отворачиваясь к автомату. Она отходит к автомату, нажимает кнопки, даже не оборачиваясь. А Том стоит, как прибитый. Он втыкает ещё пару секунд, не двигаясь. Пальцы сами касаются щеки — там, где она его поцеловала. Словно проверяют: было? Или показалось? А Тори — разрушительница порядка в его голове, мини-антихрист, вестник локального апокалипсиса — улыбается и жестом указывает на автомат, чтоб Том перестал тупить и, наконец, оплатил им напитки. Тогда до Томаса, наконец, доходит: Ему конец.