Френдзона

Звук поцелуя — влажного, пошлого, непозволительно громкого — тонет в шуме огромных колонок. От басов подпрыгивает сердце, а вокал звучит где-то в горле. Неон режет глаза, яркий свет ломает лица на куски. Комната расплывается — красный, синий, фиолетовый. Всё липкое. Всё слишком близко. Воздух тяжёлый от алкоголя и дыма сигарет. Том сидит на продавленном, убитом диване, глядя в потолок, словно там — послание свыше. Он считает сколы в штукатурке, пляшущие огни ламп, чёрные пятна грязи и пыли (она может оседать и на потолке, что ли?). Его пытаются привести в чувства руки. Пара рук. Или две. Или больше — не разобрать. Да и плевать, если честно. Но в мир он все-таки возвращается, опуская голову. И начинает анализировать: как он тут, блядь, оказался? Голова начинает болеть, бить в колокола. Поднимается давление. Увы, в штанах — тоже. И Томас бы рад это контролировать, да только зрелище, перед ним разворачивающееся, буквально вылезло из порно-комиксов и сайтов, чьих он частый посетитель, — перевешивало здравый смысл и заставляло на себя смотреть. Том сидит, ноги расставлены, ладони вдавлены в диван. И между его колен — они. Ларссоны. Какого-то чёрта они здесь. Какого-то чёрта они вообще такие. Они оба, с какого-то хуя, сидели по бокам от раздвинутых ног Томаса и переваливались через его колени, за друг друга цепляясь. На Тори медленно, но упрямо сползали лямки топа, опасно оголяя грудь; шорты вовсе затерялись где-то в пространстве, и всё, что осталось: красные гольфы, один кроссовок и нижнее белье. С Тордом ситуация, если честно, не лучше. Какого черта он в одних трусах? Том морщится. Их поцелуй совершенно похабный и грязный. Они вылизывают друг друга — не целуют — кусают, оттягивают губы, сливаются в каком-то извращённом танце языков, губ и рук. Руки Торда ласкают сестринские бёдра, оставляя синяки и вмятины. Она же, совсем не стесняясь, обхватывает его щеки и вжимает в себя как можно ближе. Ебать. Ахуеть. Это рай? Или персональный ад Тома, в котором он должен провести вечность в компании ненормальных Ларссонов? Сначала Том думает, что это просто очередная пьяная выходка. Потом доходит — это спектакль. Они целуются не потому, что не могут друг без друга. Они целуются, потому что он смотрит. И это реально горячо. Тори смеётся сквозь поцелуй, не разрывая его до конца. Её пальцы лениво скользят по плечу брата, но глаза — глаза открыты. И смотрят на Томаса. Торд тоже замечает. Уголок его губ дёргается. В штанах тянет болью — джинса натягивается, Томас упирается в железную ширинку, отчётливо ощущая ее даже сквозь ткань белья. Он сдавленно мычит и щурится. Торд кидает красноречивый взгляд на промежность Риджуэлла, и его улыбка — и без того ехидная, широкая, становится ещё более провокационной. Он отстраняется от сестры, все ещё удерживая одну руку на её талии, и кладёт свободную на Томаса, усиливая натяжение. Пизде-е-е-ец. Тома буквально выгибает на встречу. Он хмурится, сводя брови к переносице. Сердце бьётся в горле вместе с музыкой. Это не возбуждение уже. Это адреналин. Тори вешается на шею брата, окончательно оказываясь между разведённых ног Риджуэлла. Она целует его шею, оставляя метки красной помады. На её губах остался лишь контур алого карандаша, на щеках блеск пунцовый и пьяный румянец, под глазами собрались катышки потекшей туши. — Томми, — тянет Тори. — Расслабься. Она закусывает губу и подтягивает брата к себе за кромку нижнего белья. Торд смеётся и подцепляет черно-белый ремень Томаса пальцами. Том медленно переводит взгляд с Тори на Торда и обратно. В голове шум радиоволн, какая-то своя особенная волна, наполненная лишь отборным матом. И что-то в его голове протестует — он спохватывается, поднимается на руках и увиливает от руки Ларссона. — Вы что, блядь, делаете? — наконец выдаёт Томас. Ячейка его воспоминаний за этот вечер опасно пустует. Вот днём он собирался на вписку к одноклассникам, наворачивая круги в скейт-парке, а вот он сидит на диване с Ларссонами на нём. Том уверен, что пропустил пласт важнейшей информации где-то по пути. Слова Томаса брата и сестру отчего-то смешат. Одинаковые русые прядки — острые и непослушные, одинаковые хищные улыбки и смех, одинаковая уверенность, что мир принадлежит им. Торд откидывает голову и коротко, почти лающе, хохочет. Тори фыркает ему в плечо, но не отстраняется — наоборот, прижимается ближе, позволяя руке брата упасть с талии и сжать её ягодицы. А Тому хочется эту улыбку с их лиц стереть как можно скорее. Торда — отпиздить. Тори, как женщине, дать фору в три секунды и отпиздить тоже — в этом отношении он придерживается полного равноправия. — Мы? — тянет она сквозь улыбку. — Ничего. Том резко перехватывает запястье Торда и отталкивает руку от ремня. — Я серьёзно. Вы что творите? Внутри закипает злость — густая, обжигающая, почти спасительная. Она вытесняет растерянность. Вытесняет жар. Возвращает контроль. Становится чуточку легче. Тори отрывается от шеи брата и смотрит на Тома снизу вверх. В её глазах пляшет пьяный блеск, но за ним — холодная, трезвая искра. Торд убирает руку с ремня, но не спешит отодвигаться. Он склоняет голову набок, изучая лицо Томаса, будто тот — интересный эксперимент. — В чем проблема? Ты сам взгляду не отводил, — Торд бросает взгляд на сестричку и та кивает. — Или ты вуайерист? Том сжимает зубы. Он и правда смотрел. Слишком долго. Слишком внимательно. И, по правде говоря, у него нет оправданий. Том это проглатывает. Тори медленно разворачивается, теперь полностью сидя между его коленями, но уже не цепляясь за брата. Она упирается ладонями в диван по обе стороны от бёдер Тома и склоняется ближе — не касаясь, но почти. Запах алкоголя и черешни щекочет ноздри, кружа Томасу голову. В неоновых огнях она кажется почти эфирной, неземной, красивой до дрожи в пальцах. Но он держится, задирает голову. Девушка, от которой у многих подгибаются колени, нависнет над ним — а Том почему-то кичится, противится, капризничает. Дурак, — мелькает мысль. — Тебя же хотят. Да не абы кто, а та, чьего внимания ты так хотел. — Перестань, — бросает она. — Никто тебя не насилует. Улыбка медленно скользит по её губам. Пальцы лениво очерчивают линию его ключицы, выглядывающей из-под чёрной футболки. Лёгкое, почти невесомое касание — и по коже бегут мурашки. Том заводит одну руку за Тори и хватает её за волосы у затылка. Не больно — ощутимо, как предупреждение. — Следи за языком. Тори замирает на секунду, и её дыхание становится глубже. Она воспринимает хватку не как угрозу — как приглашение. Медленно, плавно сползает ниже, ладони укладывая ему на животе, чуть выше пояса джинсов. — Ой, да ладно, — она закатывает глаза. — Ты же не святой. Сам себя выдал. Тори кивает вниз — на натянутую джинсу. Щёки Тома вспыхивают — от злости, от стыда. От этой ужасной смеси вожделения, страха и табу. Торд оказывается сбоку, хлопает Торда по плечу — уже без провокации и дебильной ухмылочки. — Ладно, ковбой. Не кипятись. — Его рука оказывается на подбородке Риджуэлла и мягко, без сопротивления, поворачивает его голову на себя. — Скажи «нет» и мы свалим. Том переводит взгляд на Тори, и та утверждающие кивает. Ему хочется уйти. Правда хочется. Выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух, смыть с кожи этот запах неона и алкоголя. Но мозг предательски шепчет другое. Когда ещё? Когда в следующий раз ему выпадет шанс оказаться между двумя такими безумными, красивыми, абсолютно ненормальными людьми, которые смотрят на него так — будто сожрут и не оставят ни косточки? Вот правда, в процентом соотношении — это же шанс один на миллион. Мысль проскальзывает грязная, кривая: а если бы это был не Торд? Если бы рядом с Тори была… Он резко обрывает себя. Фу. Бля. Кто угодно — только не Тамара. Но фантазия уже дёрнула рубильник, уже зацепилась за образ — и это тянет в пах сильнее, чем он готов признать. Томас представляет, как его ласкают четыре женские руки. Нежно. Как смуглая кожа Тамары резонирует с бледной, почти прозрачной кожей Тори. Как они целуются, охваченные страстью — и тянут его в этот поцелуй. Том зажмуривается на секунду. Чёрт. Фантазия разгоняется дальше — слишком далеко. Он бы доказал. Он бы показал. Он бы не просто смотрел. Он бы довёл их до дрожи, до сбитого дыхания, до хриплого «ещё». Самоуверенность, наглая, юношеская, пульсирует вместе с адреналином. Он бы заставил их кончить минимум дважды, да. Первый — от его языка, Том бы посадил Тори себе на лицо, пока сестра скакала на нём. Второй — наоборот. А потом мысль спотыкается. Будет ли так же… с Тордом? Том никогда не думал о Торде. Никогда. Вообще. Нет, он и о Тамаре в таком плане, конечно, думает впервые, но Ларссон? Мужик. Ещё и этот конкретный мужик — психованный, язвительный, с глазами, в которых постоянно пляшет что-то нездоровое. Мозг подсовывает новую картинку — слишком резкую. Он тут же мысленно шлёт себя на хуй. Том старается не думать о том, что Торд может сделать что угодно, да хоть ему член откусить — а ведь такое может быть. Мало ли что этому психованному долбоебу в голову взбредет? Сердце колотится в горле. Адреналин шумит в ушах. Он смотрит сначала на Торда. Потом на Тори. И вот в голове вспыхивает новая сцена — слишком яркая, слишком неправильная. Он прижимает Торда ближе, с силой, почти грубо вдалбливается ему в горло, а Тори смеётся у него за спиной, пальцы скользят по его груди. Картинка выходит настолько абсурдной, что от этого только горячее. Том судорожно выдыхает, а по спине пробегают мурашки. — Чёрт с вами, — сипит он. Это не согласие. Это капитуляция перед собственным любопытством. И вдруг — резко, без красивых подводок и нежных придыханий — он хватает Торда за скулы. Пальцы врезаются в кожу уверенно, почти агрессивно. И втягивает его в поцелуй. Торд замирает на долю секунды. А потом отвечает. Не уступает, не теряется. Его ладонь скользит под футболку Тома — быстро, нагло — ткань задирается вверх, холодный воздух касается кожи. Пальцы тут же находят бусинки сосков, сжимают — не до боли, но достаточно, чтобы из груди Тома вырвался короткий, предательский звук. Стон тонет в поцелуе. Тори тихо смеётся. — Ну наконец-то, — тянет она, наблюдая за ними с выражением чистого, пьяного восторга. Том отрывается первым. Дыхание сбито. Губы горят. В глазах — смесь раздражения и слишком очевидного возбуждения. Он смотрит на Торда, щурясь. — Укусишь — убью. Торд поднимает свободную руку, будто сдаётся. — Не вопрос. И тут же сжимает сильнее. Резко. Настолько, что у Тома перехватывает дыхание и голова сама собой запрокидывается назад. — Блядь! Прежде чем он успевает разразиться полноценной тирадой, Торд невинно добавляет: — Условия только на укусы были. Том смотрит на него так, будто всерьёз раздумывает — задушить сейчас или чуть позже. Но мысли о расправе сбиваются, потому что Тори окончательно сползает ниже, устраиваясь между его коленей так естественно, будто это её законное место по праву собственности. Пальцы цепляют край задранной футболки, скользя по оголённой коже уже мягче — почти ласково, будто сглаживая братову грубость. Она щёлкает бляшкой ремня и с протяжным «вж-ж-ж-жик!» расстёгивает джинсу. — Ты такой хорошенький, Томми, — мурлычет она, наконец переводя взгляд на безобразие, развернувшееся у него в штанах. Даже на тёмной ткани джинс красовалось мокрое пятно, о нижнем белье говорить не стоит. Томас понимал, как позорно это выглядит — растёкся в лужицу после их поцелуя и ещё кичился чем-то, можно сказать, цену набивал. Член стоял колом. Пиздец. Тори же, как само разумеющееся, взяла член у основания и пару раз провела рукой под судорожный выдох Тома. Вытекло ещё пару полупрозрачных капель, и она слизала их кончиком языка. Торд наблюдал за сестрой с привычной блядской улыбкой. И часто они так? Типа… Это у них семейное развлечение? После ужина, между «передай соль» и «кто вымоет посуду»? Инцест — это непременно дело семейное, но. Но как они вообще до этого дошли? — вот в чём главный вопрос. Чем в жизни надо заниматься, чтобы в рандомный момент своей жизни подойти к сестрёнке и сказать: «Го, переспим?». Это какой уровень отчаяния? Недотраха? Желание быть максимально «не таким, как все» и нарушать табу? Ебаный рот, это же в натуре зашквар. Технически Том — третий лишний. И этот грех на себя брать не будет. Если бог (в чьем наличии он сомневается) будет отчитывать его на том свете, на пункте про «инцестный тройничок» просто скажет, мол, я-не-я и корова не моя, я так — мимо проходил, жертва обстоятельств. Он надеется, что в небесной канцелярии нет камер или в таком месте — типа чей-то убитой хаты — их юриспруденция не распространяется. Торд сползает ниже, убирая руки с тела Томаса, и тот практически разочарованно вздыхает. Ладонь Ларссона падает сестрице на макушку — он заправляет выпавшие пряди за уши, собирает локоны вместе, наматывая себе на кулак, и буквально насаживает её голову на член Тома. Когда он смотрит на Тори, пока та не видит (её нос упирается Томасу в лобок — тут без вариантов), его улыбка становится будто бы чуть более ласковой. Он закусывает губу и с упоением двигает её головой. Мысли о его ласке проходят сразу же, как она начинает давиться, а Торду и дела нет. Тому, как бы, есть до этого дело — но он лишь толкается бёдрами в её глотку глубже. И это ощущение не передать словами. Теперь он уверен — в рот Тори берёт частенько. Картинка в голове складывается: подошедшая с предложением об инцесте могла быть и она. И её речь ложится даже логичней: «Ей, братец, мне срочно нужно научиться брать в рот. Сдашь свой хуй в аренду на пару уроков обучения?» Или Торду срочно понадобилась нализать себе опыт, а из добровольцев — только свободная сестра? Торд резко оттаскивает голову Тори от Тома, и она закашливается. Глаза зажмурены, а из уголков стекло пару горячих капель. Вид стал еще лучше, чем был: губы вспухли от натуги, и даже алый контур на них смылся, оставшись полукруглыми следами на члене Томаса; тушь потекла следом; слюна собиралась у подбородка и тянулась, как густой мед. Её безумно хотелось поцеловать, ощутить эти припухшие губы своими и вылизать пузырчатую слюну, смешанную с предэякулятом. Картинка обычной Тори — ехидной, самостоятельной, хитрой — никак не хотела синхронизироваться и вписываться в память вместе с этой — такой нуждающейся и блядски-пошлой. А все же она не переставала ухмыляться и, как только дыхание чуть выровнялось, вновь опустила голову вниз, заглатывая Тома наполовину. Теперь она взгляд не отводила, смотря прямо в черные глаза-бездны Риджуэлла. Торд заботливо снял синюю резинку-спиральку с руки и заплел густые волосы сестры в небрежный пучок. Она одобряюще замычала, а Тома от вибрации в её рту знатно тряхануло. Торд, напоследок погладив Тори по щекам, поднялся с дивана, обошел и встал прямо за её спиной. Рука Томаса зарылась в светлых прядях Тори и мягко — в отличие от Торда — направляла. Он был доволен каждым её движением — и медленным, плавным; и размашистым, слишком быстрым. Они столкнулись взглядом, и Том мягко улыбнулся, перемещая руку с головы и большим пальцем стирая перемешавшуюся со слезой кляксу туши. Даже так — опираясь локтями в диван, с его членом во рту, почти что на коленях — она чертовски ему нравилась и нравилась всё больше. Она слишком красивая. Даже сейчас. Особенно сейчас. И даже укол некой ревности поразил его сердце — как много парней знают, как она хороша? Но и эта мысль была скоротечна, когда послышался звук разъезжающейся ширинки сквозь басы колонок — он оторвал свой взгляд от девушки. Торд приподнял сестру за бедра, нежно ставя на ноги. Штаны его сползли на колени и безвольно с них съезжали. Неон подсвечивал его сразу с нескольких ракурсов: упругие мышцы торса с десятками, а то и сотнями разных шрамов. Пальцы также были искалечены ранами-царапинами, костяшки содраны в мясо, а между указательным и средним пальцем каждой руки по небольшому ожогу. Его руки неторопливо стягивали с сестры нижнее белье и сжимали бархатную кожу. На Тори тоже всегда было много ран, она не скрывала. Чего один большой на бедре стоит — неудачное падение, и вот — стекло брошенной кем-то бутылки рассекло ей ногу до кости. Но на ней это ощущалось иначе. Как что-то почти незаметное. Часть эстетики. А с Тордом… На Торде — как трофеи. Как медали за участие в безумии, дополняющие образ сумасшедшего мудилы. Нижнее белье съехало по ногам Торда вслед за джинсами. Он поднял взгляд на Томаса — острый, возбужденный — и подмигнул ему. В горле запершило. Он наблюдает за ними, и внутри что-то ломается не от отвращения, а от непонимания. Как две реальности могут сосуществовать одновременно? В одной — «это неправильно». В другой — «это их дело». И где тогда его место? Как бы Том ни пытался вытянуться, увы, рассмотреть, что именно делает Торд, было тяжело. Как минимум из-за ракурса. Максимум — из-за неудобной позы. Он лишь видел, как Торд сплевывает на ладонь и опускает её к Тори — она тут же реагирует и мелко вздрагивает. Том понимает, когда Торд оказывается в сестре — она подается вперед и вместе с громким стоном берет член Тома глубже. Музыка гремит, неон мигает, люди вокруг смеются, а у Тома внутри будто включился собственный радиоприёмник — шипящий, перегруженный, ловящий только одну волну: «Это неправильно. Это неправильно. Это неправильно». И параллельно — другая: «А ты всё ещё здесь». Он сглатывает. Может, дело вообще не в них. Может, его пугает не их близость, а то, как легко его втянуло. Как быстро он перестал быть наблюдателем и стал участником. Как тонка оказалась его собственная мораль, когда к ней добавили немного неона, алкоголя и вызова. Том проводит ладонью по лицу и усмехается — коротко, зло. — Пиздец, — бормочет он себе под нос. Не потому что они такие. А потому что он оказался не таким уж принципиальным, каким всегда себя считал. Потому что зрелище, как его возлюбленную ебет собственный брат, — лучшее, что он видел за его скромную сексуальную жизнь. Торд вбивается в Тори беспощадно, взяв грубый темп почти сразу. Из-за неудобной позы, практически на весу, её ноги трясутся, а она сама то и дело буквально падает на диван впереди, не выпуская член Томаса изо рта. Фантастическая сила воли не сжать челюсть, если бы Том мог — аплодировал бы и шляпу снял. Тори расслабляет голову и позволяет ему безвольно двигать ею в любом удобном темпе, сама же пытаясь устоять на ногах и не рухнуть — даже при поддержке крепких рук брата ей дается это с трудом. Том вдалбливается ей в горло до упора и резко убирает от себя — и так из раза в раз. В отличие от Торда он делает это максимально нежно и бережно, в конце концов отпуская Тори, довольствуясь её рукой с острыми ярко-красными ногтями и редким языком, облизывающим головку. У неё наверняка ноет челюсть и болит глотка, но об этом она, наверное, думает в последнюю очередь. (Когда тебя беспощадно трахает собственный брат, да так, что ноги дрожат — не до боли в горле) Томас старается не закрывать глаза. Кусает губу, жмурится, но взгляд не отводит. Тори почти кричит с каждым следующим толчком. Всё на октаву — громче, всё ближе к срыву горла. Том никогда бы не подумал, что она настолько громкая. Её голос совсем хриплый, на грани. Торд хрипит что-то сверху, за колонками это почти не слышно. Он смахивает челку с глаз свободной рукой, пока второй разводит ягодицы сестрицы, упиваясь видом, как хорошо — идеально — входит его член в её дырочку. Томас почти завидует. Мысли о горячем лоно Тори кружат ему голову сильней минета. Он тут же думает: А чего ему бы стоило нагнуть Торда? Заставить его потерять этот уверенный, насмешливый взгляд? Так же вбиваться в него, так же грубо и долго, по самые яйца. Его бы, Тома, в этот момент раздавило чувство превосходства. Не то, что гейский секс — это унизительно. Скорее унизителен, опять же, лично для Тома — факт подставить кому-то задницу. Он бы даже с Тори отказался. Из нее, безусловно, вышла бы отменная страпонесса, но «береги платье снову, а жопу с молоду» — в его версии пословицы это звучит куда грубее. И все же фантазия нагнуть и выебать Торда по самый не балуй догоняет скорый оргазм и Томас кончает с твердым, осознанным желанием: Отъебать Торда. Он кончает Тори прямо на лицо. Уф, блядь, неприятно вышло… Он смотрит на Ларссон сквозь опущенные ресницы, но она не выглядит злой, наоборот, уложившись щекой на бедро Томаса, спокойно слизывает капающую с носа сперму, смотрит на Тома и ухмыляется полуоткрытым ртом. Том думает: Как быстро фантазия сместилась с неё — на него. И это открытие бьёт сильнее любой ревности. Том медленно проводит языком по пересохшим губам, откидывается на спинку дивана и усмехается — криво, устало, но с каким-то странным удовлетворением. В груди осталась эта зыбкая смесь раздражения и любопытства, то ли злости, то ли восторга. Он смотрит на Торда, нежно поглаживая волосы Тори. Смотрит, как он, вскоре, кончает на пару с сестрицей, прижимаясь к ней как можно ближе. А в голове он понимает, что фантазия — она коварная тварь: всего миг назад она была про Тори, а теперь про ебучего Торда. Пиздец. Сумасшествие передается половым путем, как это еще не открыли ученые? Идиоты. Торд медленно выходит из сестры и бренным, уставшим шагом настигает диван, валясь на него всем телом и даже не пытаясь поднять штаны, чтоб спрятать — теперь уже — обмякший член. Том поддерживает Тори, усаживая её так, чтобы она не упала, и на секунду замолкает, наблюдая. Её волосы падают на плечи, дыхание неровное, глаза полузакрыты, и она тут же падает ему на грудь. Торд поднимает голову, видит их вдвоём и, словно повторяя жест Тори, падает поверх Томаса. Том чувствует вес, слышит тяжёлое дыхание, ловит взгляд Торда — и удивляется самому себе. — Вот же… — тихо выдыхает Риджуэлл, почти себе под нос. — Вот же мать твою. Двойняшки молчат. Только усмехаются довольно и жмутся к Тому ближе. Утром он по-любому пожалеет. И это будет самый ебанутый его поступок. Но, увы, это будет утром. А сейчас он приобнимает их двумя руками и пытается отдышаться.