Hugs with barbed wire

Гарри

— Мистер Поттер, — позвал Риддл, после непринужденного разговора с остальными Слизеринцами — и старостами, в частности. Толпа раздвинулась, показывая меня, сидящего на том же кресле. — Не хотите пройтись со мной? Я поднялся, мимолётно оглядывая студентов. Совершенно разные лица смешались в одну массу, подсвечиваемую зелёным огнём камина. Я не хотел идти, оставаться с ним наедине. Я боялся, что не сдержу порыв убить Волдеморта прямо на месте. По непонятным причинам Волдеморт не помнил меня, не узнавал на улице, когда мы следили за ним. В Большом зале он смотрел на меня, как на незнакомца: изучающе отстранённо. Лорд Волдеморт убил бы меня на месте. Но этот мужчина — повзрослевший юноша из дневника — видел во мне лишь незнакомого студента из Франции, а не заклятого врага. Я даже оскорбился вначале: столько лет... Он переломал всю мою короткую жизнь и даже не помнил об этом. Он убил моих родителей. Пусть здесь они и живы. А теперь он просто не помнит. Хотелось выплюнуть ему в лицо: кто я, зачем здесь и что сотворю с его мерзким личиком прежде чем убью. Но я вдохнул глубже, вспомнил про план и сделал шаг вперёд: — Конечно, профессор. «Профессор Риддл» легко улыбнулся мне и вышел из гостиной, шепнув пароль. Я шагнул следом в липкий холод подземелий. — Ты, верно, сильно устал за столь насыщенный день. Извини, что отвлек от знакомства с остальными, да и, вероятно, ты уже собирался готовиться ко сну. — Меня предупредили о том, что Вы хотите поговорить со мной, — скомкано пробормотал я, боковым зрением разглядывая Волдеморта. Он выглядел простым симпатичным мужчиной с тёмной волной коротких волос, аккуратно уложенных назад, из которых всё же выбивалась пара прядей и падала на лоб. Его лицо было красиво, никто не смог бы это отрицать: бледная кожа и редкие тёмные родинки придавали ему странную аккуратность; тёмные, почти чёрные, глаза выделяли белизну кожи и подчеркивали строгость, вкупе с острыми скулами, прямым носом и тонкими губами. Он был высок, но не слишком; умеренная мышечная масса скрывала прежнюю худобу, что я наблюдал у него ранее, когда он явился из дневника. Сейчас на его плечах спокойно лежала чёрная растёгнутая мантия, а под ней был костюм из белой рубашки, чёрных жилета и брюк. Темно-зелёный галстук показывал его принадлежность к факультету, пусть это было и не обязательно. Человек такой внешности не мог быть на другом факультете. Он не мог быть неряшливым или неуверенным, в той же мере, как не мог быть и безрассудным или мягким. Я не мог представить этого человека и на роли Волдеморта. Он не выглядел безумно, не давил своим присутствием на всех вокруг, не устарашал и не выказывал высокомерия. Этот человек действительно был похож на профессора: чьи речи ученики ловят с открытыми ртами; на чьих уроках старшекурсницы тихо вздыхают, желая привлечь его внимание. Если бы этот человек убил кого-нибудь, все вокруг испытали бы лишь трепет. — Слизеринцы тебя так запугали? — усмехнулся он. Я сперва не понял, но затем осознал: я шёл, скрестив руки на груди, а моя левая рука непроизвольно хваталась за наплечные ножны с волшебной палочкой, проклятие было готово сорваться с губ в любой момент. — Извините, я всё никак не могу отойти от... — Франции? — закончил он. Я кивнул. Порадовало то, что Риддл не стал выведывать подробности, а лишь замолк на минутку, чтобы потом продолжить своим спокойным, неторопливым тоном: — У тебя нет французского акцента, — заметил он. — В моей семье было принято говорить на английском, мы имеем американские корни. Английский — мой первый язык, я говорю на нём лучше, чем на французском. Риддл задумался, скорее всего, предполагая, что моя семья могла быть беженцами в момент накала конфронтации с Гриндевальдом. — Слизеринцы не говорили о Вас ничего плохого, — произнёс я, желая перевести опасную тему. — Да? — спросил он с улыбкой, — Я думал, что произвёл на них весьма спорное впечатление. Они привыкли к прежнему декану — Профессору Снейпу, весьма строгому человеку. Но месяц назад вместо него они увидели меня: не столь серьёзного, но более непонятного. — Думаю, своё отношение к Вам, как к декану, Слизеринцы ещё не выстроили. Но зато Вашей подачей Защиты от Тёмных Искусств они очень довольны. Кто-то даже говорил, что вы лучший учитель по этому предмету из всех, что были у них ранее. — Рад слышать. Я показываю разные стороны магии. Придерживаюсь мнения, что нельзя познать её, не поняв все ответвления. — Даже Тёмную? Кровную магию, ритуалы, магию воздействия, обращения к... тем, к кому не стоит обращаться? — с интересом спросил я. Глаза Волдеморта чуть распахнулись и загорелись. О, вот теперь я видел искру безумия. — Всю, Мистер Поттер. Тёмная магия пусть и порицается — но все же является неотъемлемой частью нашего мира. Невозможно защититься, ничего не зная о сопернике. — Нужно знать своего врага в лицо? — спросил я и посмотрел прямо в тёмные глаза Риддла. На миг, где-то там, в глубине зрачков, промелькнули алые радужки Волдеморта. Я сбросил наваждение и ухмыльнулся, — Всё же я не понимаю. Слизеринцам так нравится ваша «многогранность»? — Им нравится то, что я подаю магию не как дар или проклятие, а как инструмент.

***

В момент диалога мне казалось, что я полностью улавливаю цепочку его умозаключений. Но вот мысленно проигрывая его позже, я осознал, что многое упускаю и уловить это вновь уже невозможно. Да уж, чудо профессор, в присутствии которого я понимал всё, но вне его компании терял все нити смысла. Когда я вернулся, гостиная Слизерина уже опустела, лишь камин тоскливо потрескивал. Я прошмыгнул в комнату, на которую ранее указывал Малфой — вторую по счёту от гостиной. Комнату заливал полумрак. Тёмные стены, полы и потолок словно давили со всех сторон, визуально сильно сокращая пространство. Беспросветно чёрные шторы вид не скрашивали. Три кровати из тёмного дерева сейчас были плотно закрыты тёмно-изумродными балдахинами. Оставшиеся две кровати пустовали. Прямо напротив двери, за массивным столом сидел Малфой. Свечи в канделябре отбрасывали на его лицо желтоватый свет. — Как прошло? — раздался его тихий шёпот и я вначале даже растерялся. Малфой не был тем, кого можно было представить сидящим ночью за книгой при свечах и тихо что-то шепчущим. — Риддл говорил странные вещи, — сам не понимая почему, я ответил честно. — Про Тёмную магию? Он весьма прямолинеен с нами, Слизеринцами, — он немного помолчал, а я принялся расставлять на тумбочке вещи, чтобы не копаться утром в чемодане: очки, гигиенические средства, сменную одежду на завтра. Я вздрогнул, услышав его голос вновь: — Кто твои родители? — спросил он непринужденно. Но судя по застывшим над книгой пальцам — этот вопрос был действительно важен. Впрочем, ожидаемо. — Сам как думаешь? — спросил я. — Ты не похож на магглорожденного. На полукровку... может. Но скорее на чистокровного. Я усмехнулся и спросил: — Почему? — Ты напряжён, но держишь лицо. Это свойственно чистокровным, с детства крутящимся в светском обществе. — Я полукровка. Моя мама — магглорожденная ведьма. Отец чистокровный. — Ты вылитый Поттер. Что, вне зависимости от стран, вы все на одно лицо? — я услышал в его голосе смешливые нотки. — Похоже на то. Я не знаком с «местными» Поттерами. — Как? Вы же семья. — Едва ли. Одна фамилия и дальнее родство не делает нас семьёй. Он повернулся на меня, одаривая странным взглядом: — Значит Пруэтт и Грейнджер для тебя роднее, чем они? «Здешние Лили и Джеймс Поттеры не мои родители» — мысленно повторял я, когда произносил то, что отчего то сильно ранило: — Да. Малфой поглядел на меня с минуту и отвернулся к книге. Я закончил расставлять вещи и повесил мантию на крючок, когда он тихо закрыл книгу. — Тушу свет? — спросил он. — Да, — шепнул я. Малфой погасил огонь взмахом палочки и мы остались в кромешной тьме. Я слышал его шуршания на соседней кровати, пока укладывался сам. Водолазку я решил не снимать. На моей шее красовался длинный уродливый шрам, возникший при трансгрессивном переходе. Лег, задёрнул балдахин. Малфой тихим шёпотом наложил заглушающее заклинание, так что я даже не слышал его дыхания. Тишина давила — раньше, в Гриффиндоре, я всегда засыпал под храп Рона и сопение Невилла. Сон не шёл. Спустя час я так и продолжал пялится в потолок, пока, наконец, не сдался, зажёг люмос и оделся вновь. Мантия невидимка легла на плечи знакомой пеленой. *** Туннель от Гремучей ивы до Визжащей хижины был таким же, как и в моём мире. Отец, Римус, Сириус, Хвост... Они были здесь, делали всё то же самое. Я не родился. Не родился и Волдеморт. А жизнь тем временем шла своим чередом, хитросплетением моментов и выборов. Был ли он, этот выбор? Раз уж всё повторялось вновь и вновь, не считая пары отклонений. Визжащая хижина стояла на том же месте. Прежняя: старая и покосившаяся. Здесь умер Снейп. Но в этом мире он жив. Как и многие другие живые мертвецы. «В этом мире всё было лучше» — подумал я сперва. А потом осознал, что на смену одному злу обязательно придёт другое. Там был Волдеморт, здесь — Гриндевальд не был повержен Дамблдором. Всё это так сложно. Я поднялся на верхний этаж по скрипучим ступеням. Все окна были наглухо заколочены. Простым заклинанием я разломил деревяшки и открыл окно настежь. Слой пыли закружился по комнате вместе с сентябрьским ветром. Из окна был виден весь Хогсмид, спящий под серпом луны. Я потерял счёт времени в потоке бессвязных размышлений. Прервал его приглушённый звук знакомых шагов. — Я почему-то знал, что найду тебя здесь, — сказал Рон, когда я отвернулся от окна, чтобы помахать ему рукой. — А ты искал? — Подозревал, что ты не сможешь заснуть посреди змеиного клубка. Я хмыкнул и вернул взгляд к окну, к раскинувшемуся пейзажу. Отсюда не было видно озера и Хогвартса на другой стороне, но мне хватало Хогсмида: родного и знакомого. В вечной суете войны я слишком скучал по этому простому чувству жизни. И теперь было не время расслабляться, но я так чертовски устал. Рон чувствовал это, Гермиона — тоже. Все мы были вымотаны. Семнадцатилетние (в этом мире, по легенде — шестнадцатилетние) герои войны. — Сижу, смотрю на деревушку и горный пейзаж. Ночь, звёзды, ветер. Достаточно драматично? — усмехнулся я. Рон выудил из кармана полупустую пачку маггловских сигарет и склонился к моему плечу, чтобы укрыть огонёк на кончике палочки от ветра из распахнутого окна. Его маленькая шалость перерастала в привычку — Гермиона, конечно, не знала. — Откуда? — спросил я. — Выпросил у Симуса... местного Симуса. — Какой он? Рон со свистом выдохнул дым меж зубов. — Такой же. Так странно: я очень хорошо его знаю, а он меня впервые видит. Чувствую себя отвратительно, если честно. Приходиться изображать эмоции, когда он рассказывает о чем-то, что я уже знаю. Легче, конечно, сходиться характерами со всеми ними, во второй раз-то... Но я... это так неискренне. — Страшно сболтнуть что-то, чего мы знать не должны, — согласился я, глядя на струи дыма, растворяющиеся по ветру. — Это тоже, да, — он затянулся ещё раз и передал тлеющую сигарету мне, — На, вот. Я втянул горький дым. — А теперь резко вдохни ртом. Я послушался и ментол приятно охладил горло после горечи. — Приятные.